Но все же на даче большую часть дня Петр проводил в одиночестве. Иногда он вместе с родными совершал «большие экскурсии большею частью пешком в ближние леса, а иногда в экипаже в Стрельну, Михайловское, Знаменское и Петергоф»[199]. Модест Ильич, который находился вместе с братом, вспоминал, как «…по вечерам он садился к фортепиано и играл нам почти неизменно или одну из симфоний Шумана (первую и четвертую), или “Рай и Пери” его же, или Итальянскую симфонию Мендельсона. Особенно он увлекался “Раем и Пери” (только первой частью): при каждом исполнении он выражал свой восторг и всякий раз почти требовал особенного внимания, когда наступало появление героя юноши перед грозным властителем, и с исключительным умилением играл хор ангелов, прославляющих смерть молодого мученика, говоря, что выше этого ничего не знает в музыке. Довольно изменчивый в своих музыкальных пристрастиях, очень часто бранивший то, чем недавно восхищался и наоборот, “Раю и Пери” он остался верен до конца жизни, подобно тому, как был верен “Дон-Жуану”, “Жизни за царя” и “Фрейшютцу”»[200].
Но сам Петр Ильич не очень любил вспоминать это лето. По мнению родных, причиной всему была работа над Первой симфонией, так как «ни одно произведение не далось ему ценой таких усилий и страданий»[201]. Сочинял Чайковский не только в дневные часы, но и по ночам. Брат Модест вспоминал об этом времени: «Несмотря на усидчивость и рвение, сочинение шло туго, и чем далее подвигалась симфония, тем нервы Петра Ильича расстраивались все более и более. Ненормальный труд убивал сон, а бессонные ночи парализовали энергию и творческие силы. В конце июля все это разразилось припадками страшного нервного расстройства, такого, какое уже больше не повторялось ни разу в жизни. Доктор Юргенсон (главный доктор Пажеского корпуса), призванный лечить его, нашел, что он был “на шаг от безумия”, и первые дни считал его положение почти отчаянным. Главные и самые страшные симптомы этой болезни состояли в том, что больного преследовали галлюцинации, находил ужасающий страх чего-то, и чувствовалось полное омертвение всех конечностей»[202]. Всю дальнейшую жизнь Чайковский боялся повторения подобной ситуации. Спустя девять лет он с ужасом вспоминал, как «…расстроил себе нервы в 66-м году на даче Мятлева оттого, что коптел над симфонией, которая не давалась, – да и только»[203]. Действительно, «после этой симфонии ни одна нота из всех его сочинений не была написана ночью»[204].
В разгар работы нал сочинением Чайковский совершил совместную с Алексеем Апухтиным поездку на Валаам – посетил знаменитый монастырь, расположенный на островах Валаамского архипелага в северной части Ладожского озера. История обители, по одной из версий, восходит к X–XI векам. Монастырь отличался очень строгим уставом, который не каждый мог выдержать, – многие из братии уходили в скиты, которых в середине XIX века было семь. Попасть в монастырь можно было только пять месяцев в году – с конца мая до конца октября – на пароходе из Петербурга. Зимой сообщения практически не было, только в случае благоприятной погоды по льду Ладоги. Святыни монастыря – мощи основателей обители преподобных Сергия и Германа – и строгий уклад привлекали паломников, число которых в дни летних постов – Петровского и Успенского – достигало четырех тысяч человек.
На Чайковского, безусловно, произвели впечатление монастырь со скитами, строгая северная красота островов и само путешествие. Он мог видеть вишневые и яблоневые сады, которые прижились на Валааме вопреки суровому климату.
Среди воспоминаний о Валааме, которыми Чайковский делился с родными, был эпизод, которому он стал свидетелем. Эта история произвела впечатление и на Апухтина, впоследствии став эпизодом его поэмы «Год в монастыре». Как писал Модест Чайковский: «Не поручусь, что все подробности в этой стихотворной передаче соблюдены в точности, начиная с того, что дело происходило летом, а в поэме – зимой, но… главная суть происшествия совершенно согласна с тем, что рассказывал Петр Ильич»[205].
