Мне нужны опять деньги, и я опять не могу обратиться ни к кому, кроме Вас. Это ужасно, это тяжело до боли и до слез, – но я должен решиться на это, должен опять прибегнуть к Вашей неисчерпаемой доброте. Чтобы привезти меня сюда, брат достал небольшую сумму по телеграфу от сестры. Они очень небогатые люди. Опять просить у них невозможно. Между тем, нужно было оставить денег жене, сделать разные уплаты и приехать сюда как нарочно в такое время, когда курс наш
Не странно ли, что жизнь меня столкнула с Вами как раз в такую эпоху, когда я, сделавши длинный ряд безумий, должен в третий раз обращаться к Вам с просьбой о помощи! О, если б Вы знали, как это меня мучит, как это мне больно! Если б Вы знали, как я был далек от мысли злоупотреблять Вашей добротой!
Я слишком теперь раздражен и взволнован, чтобы писать спокойно. Мне кажется, что все теперь должны презирать меня за малодушие, за слабость, за глупость. Я смертельно боюсь, что и в Вас промелькнет чувство, близкое к презрению. Впрочем, это результат болезненной подозрительности. В сущности, я знаю, что Вы инстинктом поймете, что я несчастный, но не дурной человек.
О, мой добрый, милый друг! Среди моих терзаний в Москве, когда мне казалось, что кроме смерти нет никакого исхода, когда я окончательно отдался безысходному отчаянию, у меня мелькала иногда мысль, что Вы можете спасти меня. Когда брат, видя, что меня нужно увезти куда-нибудь подальше, увлек меня за границу, я и тут думал, что без Вашей помощи мне не обойтись и что Вы опять явитесь моим избавителем от жизненных невзгод. И теперь, когда я пишу это письмо и терзаюсь чувством совестливости против Вас, я все-таки чувствую, что Вы мой настоящий друг, друг, который читает в душе моей, несмотря на то, что мы друг друга знаем только по письмам.
Я бы очень многое хотел сказать Вам, я бы хотел подробнее описать Вам мою жену и почему наше сожительство невозможно, почему все это случилось, и я пришел к убеждению, что никогда к ней не привыкну, – но тон спокойного рассказа теперь еще невозможен.
Почему Вы мне не писали из Неаполя? Не больны ли Вы были? Меня весьма это беспокоит.
Прощайте, Надежда Филаретовна. Простите меня. Я очень, очень несчастлив. Ваш
Мекк не просто поддержала композитора и вновь согласилась ему помочь материально – она приняла решение выплачивать Чайковскому ежемесячную субсидию: «Мне надо сказать Вам несколько слов о хозяйстве, Петр Ильич, с 1[461]
Петр Ильич ответил незамедлительно: «Сегодняшнее письмо Ваше облегчило мою душу. Вы в самом деле являетесь в нем моим провидением. Если б Вы знали, как много, много Вы для меня делаете! Я стоял на краю пропасти. Если я не упал в нее, то не скрою от Вас, что это только потому, что я на Вас надеялся. Вашей дружбе я буду обязан своим спасением. Чем я отплачу Вам! О, как бы желал я, чтоб когда-нибудь я был Вам нужен. Чего бы я ни сделал, чтоб выразить Вам мою благодарность и любовь!»[462]
Мекк вскоре прислала единовременно три тысячи франков, далее, как обещала, ежемесячно присылала полторы. Поступок и безвозмездная помощь Надежды Филаретовны, ее деликатность в этом вопросе глубоко поразили Чайковского. Их переписка стала еще более интенсивной – почти каждый день, порой несколько раз за день. Письма композитора Надежде Филаретовне – подробный дневник его жизни этого времени.
В целом жизнь Чайковского начала налаживаться, по крайней мере денежный вопрос был решен, тем более композитор получил известие от Николая Рубинштейна, что до 1 сентября 1878 года будет получать выплаты от консерватории.
Немного оправившись от пережитого, Петр Ильич начал работать – инструментовать оперу «Евгений Онегин». Для Чайковского этот сюжет был особенным с самого начала, как и для многих его современников, «Онегин» был не просто литературной классикой, это была отчасти история его семьи. События семьи Чайковских имели параллели с романом в стихах Пушкина – в частности, история знакомства родителей композитора во многом напоминает линию Татьяны и ее супруга генерала, который в опере Чайковского обрел фамилию Гремин. Символично, что первые наброски для будущей оперы Чайковский делал в томе сочинений Пушкина, изданном в 1838 году, который принадлежал еще его родителям. Для столь личного для себя сочинения Чайковский хотел и особой судьбы – он писал оперу не для Императорской сцены, как все предыдущие, а мечтал видеть ее поставленной учащимися Московской консерватории. Об этом композитор не раз писал и Николаю Рубинштейну, и другим коллегам – особенно эмоционально свою позицию он изложил в письме Альбрехту:
