Петр Чайковский полностью

В Венеции композитор приступил к работе – оркестровке Четвертой симфонии, одновременно переводил по заказу Юргенсона с итальянского языка на русский тексты итальянских арий Глинки, которые были изданы уже в феврале 1878 года. Свой распорядок дня жизни в Венеции композитор описал так: «День у меня проходит тихо и однообразно. Встаю в 8 часов, пью чай и сажусь работать. В 11 часов завтрак. Потом гуляю до 1. От 1 до 5 опять работаю. В 5 обед (отвратительный!), прогулка, в 8 часов чай, потом пишу письма, читаю газеты и около 11 ложусь»[472]. Так прошли еще десять дней жизни в Венеции. Покидая ее 16/28 декабря, Чайковский писал Надежде фон Мекк:

«Сегодня утром я покинул Венецию. Нельзя сказать, чтоб город этот отличался веселым характером. Напротив, общее впечатление, оставляемое им, какое-то меланхолическое. Это руины. Когда едешь по Большому каналу и смотришь на устаревшие дворцы, где некогда было столько блеску и шуму, а теперь или пустота, или гостиница, и притом пустая, как все венецианские гостиницы в это время года, – делается грустно и жалко блестящего прошлого, от которого остались только гондолы той же формы. Но когда-то в них сидели венецианские патриции и патрицианки, а теперь штатские господа и дамы в шубах»[473].

Далее путь Петра Ильича и Алеши лежал через Милан и Геную. 27 декабря/6 января Чайковский встретился в Милане с уже прибывшими туда Модестом Ильичом и его воспитанником Колей Конради. Там все вместе они гуляли по городу, посетили Миланский собор. Из Милана композитор писал: «Завтра утром пойду в собор, которым уже сегодня я восхищался снаружи. Что за грандиозное здание, и как жаль, что оно недостаточно открыто! Хороша также галерея. В 6 часов вечера отправлюсь дальше, т. е. в Геную (в которой мне очень хочется остановиться, но я еще не решил этого), а оттуда в Сан-Ремо»[474].

Следующим после Генуи пристанищем Чайковского стал Сан-Ремо, курортный центр Итальянской Ривьеры, на побережье Средиземного моря. Город знаменит своим уникальным климатом, получившим название «вечная весна» – благодаря морю и близости Альпийских гор, здесь днем очень тепло, а ночью зачастую достаточно свежо. Чайковский вместе с Алешей поселились в пансионе Жоли. «В самом конце города, в стороне и на очень милом месте, я напал на pension Joly, в котором нашлись четыре комнатки, плохо меблированные, но зато составляющие одну целую квартирку, со столом и всеми обычными принадлежностями пансионов, – за относительно сходную цену»[475], – сообщал композитор в очередном письме Надежде фон Мекк. Именно здесь Чайковский завершил два своих шедевра – Четвертую симфонию в декабре 1877 / январе 1878-го и в феврале 1878 года оперу «Евгений Онегин».

В Сан-Ремо Чайковский получил известие о назначении его делегатом по музыкальной части на Всемирной выставке в Париже 1878 года. Более того, на все время ему было обещано жалованье – тысяча франков в месяц. Это было очень почетно и престижно для композитора.

«Есть над чем призадуматься! – писал он. – С одной стороны, я несомненно болен, и болен не столько плотью, сколько духом. Ехать в Париж, знакомиться с массою людей, заседать, быть в чьем-то распоряжении, хлопотать о русской музыке в такое время, когда, вследствие плохого состояния курсов, никто из русских артистов на свой страх не решится ехать в Париж, суетиться, вести переписку чуть ли не со всеми русскими музыкантами, – совсем невесело. С другой стороны, если я могу содействовать распространению славы русской музыки, – не прямой ли долг мой бросить все, забыть собственные делишки, собственные неприятности и спешить туда, где я могу быть полезен для своего искусства и своей страны? Все это так»[476].

Два дня композитор сомневался, что даже отразилось на его самочувствии и плохом сне. В итоге Петр Ильич написал Николаю Рубинштейну отказ:

«Я не могу ехать в Париж. Это не малодушие, это не лень, но я не могу. Я все эти три дни, с минуты получения известия о моем назначении, совершенно болен, я с ума схожу. Лучше смерть, чем это. Я хотел себя переломить, и ничего из этого не вышло. Я знаю теперь по опыту, что значит мне переламывать себя и идти против своей натуры, какая бы она ни была. Я не могу видеть людей, мне необходима изолированность от всякого шума и суеты. Словом, если ты хочешь, чтоб я возвратился в твои объятия целым, – не требуй, чтоб я ехал в Париж. Из этого не выйдет ничего хорошего ни для русской музыки, ни лично для меня. Если б ты видел, что со мной делается, ты бы сам мне отсоветовал ехать. Спокойствие, спокойствие, спокойствие и работа – вот две вещи, которые мне теперь нужны»[477].