Одновременно идет создание новой армии. На Москве вновь кличут вольницу в солдаты, принимают даже беглых холопей и крепостных. Рослых отбирают в гвардию, прочих отправляют в Новгород. К зиме войско вырастает втрое против прежнего. Виниуса назначают надзирателем артиллерии. Правда, артиллерии нет — вся осталась в руках у шведов. Но Петр торопит: время яко смерть, к весне непременно нужно полтораста орудий. Виниус недоумевает: где взять металл? Тут же следует царский указ: брать в церквях и монастырях битые колокола для пушечного литья, а где нет битых — брать целые. Скоро Пушечный двор ломится от свозимых отовсюду колоколов, но делу чинится пущая остановка — из-за пьянства мастеров, которых ни битьем, ни лаской от той страсти отучить невозможно. Виниус рвет на себе волосы: добрых мастеров — один немчин да русский, из остальных один русский нарочит да пьян, другие два весьма спились и никакого наказания не опасаются. В Москве срочно заводят артиллерийскую школу, 250 ребят, детей мастеровых и заводских рабочих, сажают за изучение артиллерийского и инженерного дела.
О море теперь некогда было и помечтать. Сведенный воронежский лес остался гнить на донских верфях, а сам славный шкипер Питер со всеми его навигацкими и корабельными познаниями неутомимо готовился к долгой сухопутной войне.
Той же осенью умер патриарх Адриан. Потрясенный казнью стрельцов, изведав крутой нрав царя, престарелый владыка последние два года ни в чем не перечил Петру, перестал анафематствовать бритые подбородки и чужеземные кафтаны. Его духовный авторитет сильно упал. В народе роптали, что патриарх живет из куска, спать бы ему да есть, держится за свой клобук белый, затем и не обличает. Измученный, больной старик мало обращал внимания на толки, целиком уйдя в молитвы и размышления о горнем. Недели за три до смерти ходил он на Перерву в монастырь Святого Николая Чудотворца для освящения новой церкви — за острой стужей его едва довезли до места, уже хворого. На обратном пути в Донской монастырь он так изнемог, что все думали — умрет дорогой. С трудом привезли хворого старика в село Голенищево за Воробьевыми горами, где был загородный патриарший двор. Старцы никого к нему не допускали. Здесь его и разбил паралич. Трое суток пролежал он без памяти и без языка, мало взглядывая левым глазом и едва шевеля левой рукой. 16 октября его не стало.
Петр в это время был под Нарвой. Боярин Тихон Никитич Стрешнев запросил царя: «Кому соборную церковь ведать изволишь? А на Москве архиереи Смоленский, Крутицкий, Вятский». Петр, однако, приказал боярину повременить с выборами нового патриарха. Хватит с него этих монашеских царей с их вечным осуждением всех его начинаний. Кстати, в Патриаршем приказе казна большая, сгодилась бы на военные нужды.
Петр долго выбирал, кому поручить надзор за церковью, приглядывался к архиереям: этот дурак, другой хоть и учен, но чересчур самостоятелен, третий привержен старине… Наконец, вспомнив одну историю полугодовой давности, остановил свой выбор на митрополите Рязанском и Муромском Стефане Яворском. Тогда, в марте, Стефан, бывший еще игуменом Донского монастыря, получил от патриарха повеление готовиться назавтра к наречению в архиепископский сан. Поутру собрались архиереи в Крестовой палате патриаршего дома, а Стефан не пришел. Послали за ним в Донской монастырь, но Стефан решительно отказался ехать, сославшись на непосильность возлагаемого на него бремени. Еще два раза ездили за ним патриаршие гонцы и возвращались ни с чем. А меж тем продолжался уже часа три благовест к наречению… Адриан рассердился, велел не выпускать Стефана из монастыря и написал обо всем царю. Петр ответил патриарху, чтобы Стефану непременно быть Рязанским митрополитом, и… спустя две недели Стефан смиренно принял посвящение. Петр раскусил подспудную покладистость Стефанова характера, кроющуюся за внешней строптивостью. Вот такой человек ему и нужен. В середине декабря последовал царский указ: Патриаршему приказу не быть, а духовными делами ведать местоблюстителю патриаршего престола митрополиту Рязанскому и Муромскому Стефану.
Чуть позже царь принялся за всю монашескую братию. В Монастырский приказ посадил боярина Мусина-Пушкина, велев перевести монахов в монастырях на денежное и кормовое довольствие, а что остается из монастырских доходов сверх того — расходовать на богоугодные дела. Ведь старцу что надобно? Хлеб да вода. Вместо того чтобы даром брюхо набивать, пусть лучше содержат гарнизонных солдат, понеже солдату против старца всегда надобно излишнее: у иного жена и дети, и сами служат и работают, не имея себе покоя.
Приготовления к вторжению шведов оказались напрасными. Карл всю зиму простоял в Лифляндии, не трогаясь с места. Петр спрашивал себя, не мирных ли послов дожидается шведский король, и с трудом боролся против сильного искушения начать переговоры. Нет, теперь хотя бы: и вечный мир заключим, а вечный позор чем загладим? Непременно нужна хоть малая виктория.