Но оказалось, что его шпагу унесла прислуга Меншикова. Светлейший между тем обнажил свою. Кайзерлинг окончательно взбесился и принялся, как мог, переводить на русский отборные немецкие ругательства. Меншиков приказал слугам схватить его и вытолкать вон.
В это время на шум вышел Петр. Увидев своего любимца с оружием в руках, он выхватил свою шпагу, заслонил собой дорогого Данилыча и в ярости спросил Кайзерлинга, уж не намерен ли он драться с Меншиковым в его присутствии. Кайзерлинг начал оправдываться, что не он первый начал ссору, но светлейший перебил его: раз господин посланник толкнул его первый, то и он может его толкать. С этими словами он подскочил к Кайзерлингу, ударил его кулаком в грудь и хотел вывернуть руку, но тот успел дать ему затрещину и выругал особливым русским словом.
Светлейший кликнул двух преображенцев, стоявших на карауле у входа. Те взашей вытолкали Кайзерлинга в дверь, спустили по ступеням каменной лестницы и, толкая прикладами ружей, проводили через весь двор к его карете. Петр не остановил их.
На другой день, протрезвев, Петр и Меншиков попытались замять скандал. Светлейший послал подарки польским вельможам, с изумлением наблюдавшим эту безобразную сцену, с тем чтобы они высказались в его пользу. Но гордые поляки не приняли его подачки и, выразив сочувствие Кайзерлингу, с негодованием обрушились на чудовищные московитские обычаи, чьей жертвой сделался посланник другого государства и дворянин. Царь, в свою очередь, выразил готовность наказать гвардейцев, причинивших бесчестье прусскому посланнику, но Кайзерлинг упрямо настаивал на том, что должен получить удовлетворение от самого Меншикова.
Впрочем, Фридрих Вильгельм не был склонен раздувать скандал с царем, который гарантировал его королевские права. Он призвал своего посланника не быть столь щепетильным и довольствоваться предложенным ему удовлетворением. А затем по приказу его величества строптивый посланник и сам должен был письменно извиниться перед светлейшим князем за обиду, причиненную при «излишней и вынужденной выпивке». Играя желваками, Кайзерлинг выводил учтивые фразы, прося его сиятельство последовать его обычному великодушию и предать полному забвению эту досадную ссору, сохранив свое, столь высокочтимое им, Кайзерлингом, благоволение и дружеское расположение. Двух караульных преображенцев, приговоренных к расстрелу, по его просьбе помиловали перед залпом.
Во всей этой истории Кайзерлинга утешало только то, что высочайшее разрешение на брак с девицей Анной Монс он все же получил.
Тревожно было на Руси, так тревожно, как прежде никогда и не бывало. Русские люди образ свой, от Бога данный, изменяют, а на престоле патриарха нет! Димитрий, митрополит Ростовский, шел как-то в воскресный день к себе из собора, а навстречу ему два бородача, спрашивают, как им быть: велено брить бороды, а им пусть лучше головы отсекут, чем бороды обреют. Владыка усмехнулся: «А что быстрее отрастет, отсеченная голова или сбритая борода?» Только шутками тут не отделаешься: после обеда в дом к митрополиту сошлось множество лучших горожан, и начался диспут о бороде и брадобритии. Пришлось ученому владыке писать целый трактат об образе и подобии Божием в человеке. Не убедил.
Ну да ведь на Руси не один владыка, слава богу, грамоте разумеет, есть и кроме него кому за веру постоять. Нижегородский посадский человек Андрей Иванов пришел на Москву с изветом — и на кого же? — прямо на самого государя, что-де он, государь, веру православную разрушает, велит бороды брить, платье немецкое носить, табак тянуть: во всем этом обличить государя и пришел он, русский православный человек Андрей Иванов.
Народная совесть пугливо ежилась, боясь стать соучастницей царевых беззаконий, а в народном уме и фантазии фигура царя уже приобретала страшный, смутно чаемый козлиный образ: