Петр I полностью

Проводив светлейшего, Алексей отводил душу в беседах с чернецами и попами, которые неведомыми путями пробирались отовсюду к свет-царевичу, чтобы своими глазами убедиться, как мало он похож на своего батюшку, так солоно пришедшегося всей иночествующей Руси. Обычно их приводил с собой его духовник, протопоп Яков Игнатьев. Люди пожившие находили, что он сумел стать для царевича тем собинным другом, каким был в свое время патриарх Никон для его деда. Крутой и властный протопоп и в самом деле взялся за свое духовное чадо по-никоновски, добившись от царевича клятвы на Евангелии, что он будет слушать его, протопопа, во всем, как ангела Божия и Христова апостола, и считать его последним судией во всех своих мыслях и поступках (впрочем, сия грозная клятва ничуть не мешала царевичу в подпитии дирать ангела Божия за бороду). Необыкновенное влияние отца Якова на Алексея объяснялось тем, что протопоп не боялся высказывать вслух те мысли, которые царевич пугливо скрывал ото всех. Денно и нощно твердил он царевичу, что мать его, царица Евдокия, — невинная жертва царского беззакония, что народ ждет не дождется, когда царь Петр оставит престол, что без батюшки всем будет лучше.

О существовании батюшки Алексею напоминали триумфальные ворота, воздвигаемые в Москве по случаю очередной виктории, шумные процессии и фейерверки да письменные гневные окрики, что непутевый зоон[41#1], оставив дело, ходит за бездельем. А короткие наезды Петра в Преображенское, нарушавшие беспечальное житие царевича экзаменовками по трепроклятым фортификации и навигации, заканчивались изустной руганью отца и жестокими побоями. Всякие грешные мысли закрадывались тогда в голову Алексею, в ужасе бежал он от отца природного к отцу духовному и со слезами каялся в преступных помышлениях. В ответ же слышал: «Бог тебя простит. Все мы желаем ему смерти для того, что в народе тягости много».

Родитель вскоре опять уезжал строить корабли и брать фортеции, и Алексей, прижимая примочки к синякам и ссадинам, мало-помалу успокаивался. Учебники по фортификации и навигации летели в угол, в дверях снова появлялись чернецы и попы, а с ними и страшная, но уже привычная мысль: а без батюшки-то, пожалуй, оно и вправду лучше.

Шведы благоденствовали в ограбленной, но все еще богатой Саксонии. Войсковая казна пухла от контрибуций, солдаты и офицеры обложились жирком, слали домой подарки — деньги, золотую и серебряную посуду, дорогие ткани… Во всем шведском войске лишь один человек не отбросил привычек походной жизни — король Карл.

Ничто не напоминало в этом стройном, широкоплечем молодом человеке с зачесанными наверх рыжеватыми волосами, прикрывавшими уже наметившуюся лысину, победоносного государя. Его повседневный костюм состоял из синего солдатского кафтана с начищенными до блеска медными пуговицами, желтых кавалерийских брюк и высоких ботфортов с поднятыми отворотами; шею король повязывал платком из черной тафты, на руки надевал жесткие перчатки из оленьей кожи с широкими раструбами; с левого бока свисала, чуть не касаясь пола, тяжелая шпага. Одежда была заношенная и грязная, ибо Карлу случалось по нескольку недель не раздеваться и не снимать сапог. Но покрытое оспинами загорелое лицо было исполнено надменного достоинства, синие глаза с прищуром смотрели спокойно и насмешливо, а на полных губах играла улыбка человека, вкусившего славы и привыкшего распоряжаться чужой жизнью и смертью.

О своей персоне король заботился так же мало, как и о своем платье. Зимой и летом ходил с непокрытой головой, в сильные холода позволял себе набросить на плечи плащ; кирасу и шлем не надевал даже во время сражений; спал на охапке сена или голых досках, не больше пяти-шести часов. Королевский завтрак состоял из хлеба с маслом, которое Карл намазывал большим пальцем; на обед обыкновенно подавали кусок вареного мяса, сырые овощи, хлеб, воду или легкую брагу. Король редко засиживался за столом больше четверти часа, а в походе ел, не слезая с коня. На марше он изнурял себя сильнее самого последнего солдата, но, казалось, утомить его было невозможно: когда армия останавливалась на отдых, король вскакивал в седло и одолевал десятки верст в любую погоду. За перо брался только для того, чтобы вывести на гербовой бумаге с указом или распоряжением свое имя, за книги — еще реже.