Царевич Алексей жил в Преображенском, предоставленный самому себе. Учение его мало-помалу заглохло. Гюйсен подолгу отрывался от своей воспитательной программы для выполнения различных дипломатических поручений Петра, а в 1705 году и вовсе уехал посланником в Вену. К этому времени царевич овладел немецким, отчасти французским, грамматикой и четырьмя правилами арифметики. Перед батюшкой оправдывался слабостью здоровья: «Природным умом я не дурак, только труда никакого понести не могу». Не писать же, в самом деле, грозному родителю, что все это заморское обучение ему зело противно и он чинит его с великой леностью, только чтобы время в том проходило, а охоты к тому не имеет, зато весьма прилежен комнатным забавам с сенными девками!
Повзрослев, Алексей начал подолгу и охотно сидеть за столом в хмельной компании, — впрочем, больше от скуки. Его окружение составляли все те же «кавалеры», которые извели беднягу Нейгебауэра: четверо Нарышкиных и многочисленные Лопухины. У каждого было свое прозвище: Ад, Благодетель, Сатана, Молох, Корова, Иуда, Голубь. Были они люди шумные и нетрезвые, приверженцы старины и великие ругатели всего беспокойного и непривычного. Подвыпив и разгорячась, давали волю языкам. Нет, они вовсе не собираются огулом хаять новшества и отгораживаться от немцев забором. Но всему надо знать меру. Никто не против того, чтобы выписать учителя из-за границы для своих детей; слов нет, голландское кружевное белье много лучше отецких исподних порток; весьма усладительно для слуха и полезно для пищеварения послушать после обеда красносплетенные вирши или скрипичную музыку; ученая или забавная книжка, хотя бы и на польском или латинском языке, — желанный гость на книжной полке; можно, наконец, поехать за границу полечиться на водах, посмотреть заморские диковинки и накупить разных штуковин и украшений для домашней обстановки… Но зачем вся эта суетня и беготня, основание новых столиц на краю света, в самом непригожем месте, отдача благородных людей в неприличные их роду занятия и службы? К чему беспрестанно тыкать людям в глаза этой Европой, будь она неладна? У них свое, а у нас свое. Ближняя-то хаянка все лучше дальней хваленки.
Алексей слушал и соглашался: да, государю приличнее степенное житие на матушке-Москве, а любопытные вещи лучше всего узнавать из книг и бесед с бывалыми людьми.
Иногда в Преображенское приезжал Меншиков, проведать своего воспитанника. Тогда устраивались многодневные тяжкие побоища с Ивашкой Хмельницким, во время которых светлейший снисходительно трепал окосевшего царевича за щеку и влагал в его ослабевшую руку очередной стакан за здоровье его родителя, государя Петра Алексеевича. Алексей давился злобой на самоуверенное хамское отродье — и пил, пил, пил… Он уже привык, что с вином жизнь все как-то сноснее.
Для разнообразия развлечений светлейший тащил царевича в Московскую академию смотреть мистерии, которые играли обучавшиеся здесь «государственные младенцы», или на Красную площадь в построенный там комедиальный анбар, где студиозусы немца Куншта представляли переводные пьесы: «Сципий Африканский», «Комедия о Дон-Педре и Дон-Яге» (Дон-Жуане), «Комедия о Баязете и Тамерлане» и даже «Доктор принужденный» Мольера. Пьесы перемежались с поючими действами и кривляньями немецкого Петрушки, балаганного шута Гансвурста, по-русски же — Заячье Сало. Наблюдая за студиозусами и шутами, Алексей принужденно хохотал, подлаживаясь под светлейшего, и спешил поскорее укрыться от него в Успенском или Архангельском соборах. Только здесь, в церкви, ослепленный пламенем сотен свечей, пылающим золотом церковного убранства, вознесенный куда-то ввысь дивной мелодией хора, он чувствовал вместо страха и недоумения необыкновенное умиротворение, пронизывавшее сладостной истомой все его тело. В прохладном сумраке огромного зала, возле гробниц почивших предков, бремя одиночества переставало давить на него, оно представлялось ему понятным и спасительным избранничеством, утешительным даром вечности. Чарующее величие смерти обнажало ничтожество земных страданий и наполняло его душу смирением. Особенно приятно было слышать, как местоблюститель патриаршего престола архиепископ Стефан Яворский в своих проповедях обращался с молитвенным воззванием к святителю Алексию, призывая святого угодника сохранить тезоименника своего, «особенного заповедей Божиих хранителя и преисправного их последователя, нашу едину надежду…», видеть коленопреклоненную толпу, благоговейно простиравшую к нему руки…