Другие шуты сидели и ели за царским столом. Пока царь болтал с датским посланником, один из них подошел и громко высморкался — мимо царского лица — в лицо другому шуту. Тот, ни слова не говоря, утерся и запустил в обидчика горстью миног, схватив их со стоявшего перед ним блюда. Петр прервал рассказ и оглушительно захохотал…
Ненадолго задержавшись в парадизе, царь по установившемуся санному пути проследовал в Москву, чтобы торжественно отпраздновать викторию. 12 декабря он прибыл в Коломенское и на несколько дней погрузился в приготовления к празднеству.
18 декабря грандиозное шествие готово было начаться, но тут Петра известили, что Екатерина родила дочь.
Отложив торжество государственное, царь отправился на торжество семейное. Новорожденную нарекли Елизаветой.
Спустя два дня Петр, наконец, вступил в Москву. Под триумфальными арками проскакали эскадроны русской кавалерии, прогромыхали пушки, прошла в пешем строю гвардия — преображенцы в зеленых мундирах, семеновцы в синих; следом за ними, верхом на Лизетте, проехал Петр в мундире полковника, который был на нем в день Полтавской битвы. И царь, и гвардейцы были как нельзя лучше нагружены вином. Заметив, что один солдат шагает не так, как следует, Петр в гневе выхватил шпагу и зарубил его. Лицо царя перекосилось, щека задергалась; некоторое время никто не смел приблизиться к нему. Потом царь успокоился, и шествие возобновилось. Солдаты пронесли триста трофейных шведских знамен, волоча полотнища по земле. Затем под конвоем провели пленных шведских офицеров во главе с Рёншельдом и Пипером, и, наконец, по заснеженным московским улицам потянулась нескончаемая колонна шведских солдат — больше 17 000 человек.
Царь не утерпел, чтобы не поиздеваться над побежденными. В шествии участвовал француз Вимени, сидевший на санях, запряженных оленями. У себя на родине он долгое время провел в Бастилии, что отразилось на нем периодическим умопомешательством. В промежутках между приступами болезни Вимени обнаруживал в своих речах тонкую наблюдательность и умел придать беседе занимательную остроту. Петр познакомился с ним у Августа, выпросил его себе и назначил царем над самоедами. Теперь за санями Вимени следовал его придворный штат — девятнадцать саней с ненцами, одетыми в шкуры оленей шерстью наружу. Сумасшедший самоедский царь как бы олицетворял сумасбродного короля шведов.
На следующий день состоялся благодарственный молебен в Успенском соборе. Народу набилось столько, что сам Петр оказался стиснут толпой со всех сторон. После службы царская компания отправилась во дворец, где гвардейский офицер провозгласил викторию и объявил о награждениях. Князь-кесарь, восседавший на троне, поблагодарил Шереметева за победу под Полтавой, Меншикова — за пленение шведов у Переволочны, Петра — за победу при Лесной, и только. (Царь шутил, что Лесная — мать Полтавской виктории, а кто не верит, пусть сочтет: от одной до другой ровно девять месяцев.) Затем взвились ширмы, загораживавшие часть зала, и взорам приглашенных открылись пиршественные столы, уставленные серебряной посудой и подсвечниками. Сотни зажженных свечей разогнали зимний сумрак, и гости хлынули за столы, рассаживаясь как попало, без чинов. Царь с князем-кесарем и Шереметевым сел за отдельный стол. Позади царского кресла встал церемониймейстер, который всякий раз, когда провозглашался тост, подходил к распахнутому окну и стрелял из пистолета. Спустя мгновение окна во дворце и посуда на столе сотрясались и звенели от оглушительного залпа десятков орудий, и толпа шумно поднимали кубки. Обед завершился великолепным фейерверком, который, по уверениям английского посла Уитворта, намного превзошел некогда виденный им в Лондоне и обошедшийся королевской казне в 40 000 фунтов стерлингов.
Забавы и развлечения на этом не кончились. Наутро выяснилось, что Вимени за вчерашним обедом опился и ночью умер. Царь похоронил беднягу на свой манер. В похоронной процессии участвовали сам Петр и вся компания; одетые в черные кафтаны, они сидели на самоедских санях. Тело Вимени отвезли в католическую церковь в Кукуе, отпевали его иезуиты. Одним словом, потешились на славу.
Год завершился для москвичей еще одним невиданным зрелищем — персидский шах прислал полтавскому победителю в подарок слона, который и прошествовал по Москве, к изумлению всего честного народа. Ибо ноги имел длиною с человека, толстые, яко бревно, был толстотелесен, бесшерстен, великоглав, черновиден, горбоспинен, задокляпен, ступанием медведеподобен, от верхней губы имел нос, или хобот, им же, яко рукой, брашно и питие принимал и, согнув, в уста свои совал; два верхних зуба имел зело велики, также уши, яко заслоны печные, а рожки малы, подобно агнчим, хвост подобно воловьему. Диковиннее же всего было зрети, что сия гора ходячая ни народу, ни зверя не потопта, не досади кого…