Петр расхохотался. Славное имечко! Потрепав собаку по шее, он заставил ее несколько раз перепрыгнуть через трость, потом приказал сесть, потом — снова прыгнуть… При этом он с удовольствием громко выкрикивал: «Сонька, прыгать! Сонька, сидеть!» Наигравшись, похвалил Алексашку. Меншиков поклонился. Да, он чуть не забыл сказать самое главное. Собака-то не простая — говорящая. Петр вытаращил глаза: как это — говорящая?
А вот так. Меншиков усадил собаку перед собой и крикнул:
— Великому государю Петру Алексеевичу — ура!
— Рра! — мотнула головой Сонька.
— Петру Алексеевичу…
— Рра!
Все сгрудились вокруг этакого чуда. Каждый кричал «ура» Петру, и Сонька, ошалев, в конце концов завыла. Петр подхватил ее на руки и чмокнул в мокрый нос.
Да, веселое время наступило на Москве. Что ни день, шли пиры — то у Лефорта в его доме на берегу Яузы, то у Льва Кирилловича в Филях, то у князя Бориса Алексеевича, то у боярина Петра Васильевича Шереметева, то у Гордона. После этих попоек хозяева обыкновенно дня три не могли отойти, болели, а Петр с восходом солнца уже был на ногах, за работой. Но и за развлечениями он не упускал случая чему-нибудь научиться. На продолжительных пирах ему трудно было долго усидеть на месте, — приходилось вскакивать и выбегать в другую комнату, чтобы размяться. Эта подвижность сделала его большим охотником до танцев. Непревзойденным учителем в этом искусстве был, конечно, Лефорт. По требованию Петра женевец также преподавал ему курс голландского языка. Внял царь и тому, что непринужденная беседа лучше всего протекает за шахматами, со стаканом венгерского в руке и трубкой в зубах. Сел с Лефортом за доску, учиться. Окутав ряды фигур сизыми клубами крепкого кнастера, Лефорт пояснял правила игры. В шахматах — как в жизни. Есть король, есть королева, есть войско — конница, пехота, есть крепости на границах. Король — слабейшая фигура. Почему? Он окружен дураками. О, это каламбур, сиречь игра словами: во французском языке шахматный слон и дурак, шут, обозначаются одним словом — fou.
Зима 1690 года прошла особенно весело. На Святках ряженая компания, человек до восьмидесяти, во главе с Петром, посещала дома богатых бояр и купцов. Колядовали, выпрашивали угощение. Тех, кто давал мало, хватали и вливали в них бокала по три вина или одного «орла» — большой ковш: редкий скупец после этого наказания не падал замертво. Впрочем, и щедрых хозяев заставляли напиваться вусмерть. Так веселились несколько дней сряду.
На Масленой Петр запустил первый фейерверк, собственными руками изготовленный на Потешном дворе. Три часа сыпали искрами над Кремлем ракеты, звезды, колеса, огненные картины. Одна пятифунтовая ракета не взорвалась — упала на голову какому-то дворянину из толпы любопытствующих и пришибла на месте. Государь Петр Алексеевич с компанией много смеялись такому ротозейству.
Наталья Кирилловна решила, что дружба Петруши с немцами зашла слишком далеко и что пора, наконец, патриарху вмешаться. Святейший согласился с ней. Прежде благочестивые цари московские, пожаловав иноземцев чаркой водки, руки мыли, а ныне — пусть государыня царица не серчает — грех один, срамота. Тьфу…
После падения Софьи патриарх Иоаким торжествовал: его личный враг, Медведев, расстрижен, повинился в ереси и казнен как вор и колдун; киевские старцы спешили с уверениями, что во всем согласны со святейшим; князь Голицын, покровитель иезуитов, сослан. Оставались еретики-немцы, от которых — он никогда не уставал это повторять — шло все зло. Пробуя свои силы, патриарх еще летом, до отъезда в лавру, распорядился сжечь некоего Кульмана — полусумасшедшего визионера[10] из Немецкой слободы, вздумавшего открыто проповедовать, что ему одному открылась тайна Христова слова. Теперь Иоаким перешел к более широким действиям, решив пресечь зло в корне. Ему удалось настоять на отмене голицынского указа о свободном въезде в Россию иностранцев. Вслед за тем он вознамерился сломать все кирки в Немецкой слободе, для чего потребовал от ее обывателей сведения, когда и по чьему разрешению построены их молитвенные дома. К его великой досаде, у еретиков нашлись соответствующие бумаги за подписью царя Алексея Михайловича, и дело пришлось оставить.
Иоаким отвел душу на пиру по случаю рождения наследника царевича Алексея[11]. В Кремле по обычаю собрались ближние и думные бояре, духовные власти, именитые гости, выборные люди всяких чинов; явились и иноземные офицеры во главе с Гордоном. Увидев последних, патриарх потребовал от Петра немедленно отослать их — еретикам-де присутствовать на таком празднике неприлично; иначе он грозил уехать сам. Петр, зыркнув глазами, подчинился; Гордон и офицеры удалились. Чтобы загладить нанесенную им обиду, Петр на следующий день закатил шумнейшую попойку, пригласив на нее одних иностранцев.