Три дня Петр был безутешен, тосковал и плакал. На четвертый сидел за ужином у Лефорта, спокойный, словно выжженный изнутри горем. Зотов напоминал ему слова апостола Павла об умерших — «яко не скорбети о таковых», и Ездры — «еже не возвратити день, иже мимо иде». На пятый день Петр принялся за дела. Возобновил переписку с Апраксиным: известив воеводу о своей «последней печали», о которой «ни рука подробно писать не может, купно же и сердце», подвел под горем черту: «По сих, яко Ной, от беды отдохнув и о невозвратном оставя, о живом пишу…»
Живое были корабли.
На Масленице сражения с Ивашкой Хмельницким разгорелись с новой силой. Одновременно Петру приходилось воевать с царицей Евдокией, которая при каждом удобном случае напоминала ему, что он не выполняет предсмертных заветов матушки. После одного из таких столкновений Петр приехал на ужин к Лефорту особенно возбужденный и сразу нарезался. С каждой минутой он становился все оживленнее, шутил, болтал с сопровождавшим его Меншиковым и время от времени выплескивал в едко-презрительных словах скопившееся раздражение против Лопухиной, позволяя Алексашке сочувствовать себе и высказывать соображения насчет женского пола. Видно, государь еще не раскусил эту породу, кривил в ухмылке рот Меншиков, если ждал от женитьбы чего-то другого. Женился раз, а пропал навек. Ведь бабы что кошки, им только одно нужно — чтобы миленок сидел рядом, гладил за ушком и дрочил[17] почасту: известное дело — псовая болезнь до поля, бабья — до постели. А мужику что ж: сначала ничего, нравится, а потом невмоготу делается — взял бы и прибил дуру вместе с ее любовью. На что нужна любовь-то эта, если она жить не дает? Бабу надо сразу пригнуть в свою волю, с ними только дашь слабину — и пропал: повяжут по рукам и ногам так, что без спросу не вздохнешь. Иная хоть и прикинется ангелом, а настанет срок, припечет хуже черта. От них нашему брату только грех да кручина, поэтому нечего их жалеть, они нас не больно жалеют.
Гостей у Лефорта в этот вечер было много; никто, как и положено, не обратил на приезд царя ни малейшего внимания. Была, впрочем, пара голубых глаз, которая, живо перебегая по комнате от лица к лицу, с предмета на предмет, порой без тени смущения подолгу задерживалась на фигуре Петра. Он обнаружил эти глаза не сразу, а обнаружив, крайне заинтересовался своей находкой. Поначалу он попытался поиграть с ними в моргалочку, но быстро проиграл, потупившись от какого-то внутреннего замирания. Переглядочка и мигалочка тоже заглохли, не поддержанные противной стороной, ввиду их явной глупости. Когда же он, потерявшийся и смиренный, с робкой доверчивостью предоставил им право вести тайный разговор и уже начал постигать прелесть этой немой бесхитростной беседы, широкая спина какого-то драгунского полковника заслонила их от него и увела кружиться в музыкальной метели, сквозь которую они изредка мерцали ему виновато-счастливым блеском.
Меншиков продолжал что-то говорить, но он слушал его вполуха, а затем и совсем перестал следить за разговором, потому что в груди громко бухало сердце и кровь шелестела в ушах, заглушая звуки музыки, а его слегка затуманившийся взгляд был поражен и очарован внезапно представшим перед ним видением коленопреклоненного ангела; и весть, которую он принес, настолько превышала человеческое воображение, что Петру понадобилась вся сила его разума, чтобы понять: он приглашен на танец.
Молоденькая, плотно сбитая немочка застыла перед ним в глубоком реверансе, ожидая ответа. Белокурые кудряшки на ее висках, легко касаясь щек, золотистыми колечками падали на матово-белый прямоугольник ее открытой груди с крепко стиснутыми лифом, вздымающимися при каждом вдохе упругими полушариями.
Петр сидел в сильном смущении, мучительно чувствуя, как пунцовеют его щеки. Господи, только бы не начала трястись голова! Но голубые глаза, строго взглянув на него, приказали ему не малодушничать, — и он покорно встал из-за стола, с удовольствием разминая затекшее тело, взял протянутую ему пухлую ручку с короткими пальчиками и занял место между скачущими парами. Впрочем, если его руки и ноги и приобрели легкость и свободу, то язык по-прежнему крепко прилип к гортани, так что, когда танец закончился, он знал только одно: ее зовут Анна… Анна Монс.