Петр хотел продолжить военные игры, но в ноябре занемог кровавым поносом и слег. Болезнь затянулась; со дня на день ему становилось все хуже и хуже. В середине декабря во дворце стали поговаривать о близкой кончине молодого царя. Кое-кто поспешил навестить в Новодевичьем монастыре некую зазорную особу. Лефорт, князь Борис Алексеевич и некоторые другие царевы компаньоны на всякий случай запаслись лошадьми.
Тревога оказалась напрасной. К Рождеству Петр стал поправляться. Будучи приглашен в Кукуй в качестве шафера на свадьбу некоего золотых дел мастера, распоряжался на свадебном пиру, хотя сам пил мало. К Масленице он окончательно выздоровел и пустил ставший уже обычным фейерверк, сооруженный собственными руками: после троекратного залпа из 56 орудий вспыхнул белым огнем павильон с вензелем Прешпурхского короля Фридриха, и явился огненный Геркулес, разрывающий пасть льву; между тем в темное студеное небо из царских рук летели разноцветные ракеты. Ужин затянулся до трех часов утра. Наталья Кирилловна, чрезвычайно довольная Геркулесом, подарила Петру сержантский кафтан красного сукна. Петр поблагодарил мать, но не стал носить мундир — сшит не по форме: Преображенские мундиры к этому времени были определены темно-зеленого цвета, однобортные, с золотыми шнурами и серебряными пуговицами. Подосадовал даже: матушка могла бы и повнимательней быть, солдатский мундир — дело серьезное, не бабий сарафан.
Весной 1692 года Петр вновь в Переславле. Поплавал три недели, но уже без прежней радости — Плещеево озеро показалось маловато. Попробовал перебраться на Кубенское озеро — тоже тесно. Тогда запросился у матери прямо на море, к Архангельску. Наталья Кирилловна нехотя дала согласие, взяв с сына обещание в море не ходить, а только посмотреть с берега. Всю зиму готовились к дальнему походу. В июне тронулись в путь. Сержанта Преображенского полка Петра Алексеева сопровождала свита, человек сто: князь Борис Алексеевич, постельничий Гаврила Головкин, князь-папа Зотов, оба короля, Прешпурхский и польский, Лефорт, глава Почтового приказа дьяк Андрей Виниус, карлы Ермолай и Тимофей, бояре, сорок стрельцов под началом трех капитанов и полковника и десять потешных с трубачом.
Когда царский карбас показался из-за Кегострова, с берега, на который высыпал народ во главе со светскими и духовными властями, раздался колокольный звон и пушечная пальба. Дав ответный приветственный залп, Петр прошел мимо городской стены, опоясанной глубоким рвом и поросшим травою крепостным валом с вкопанными в него чугунными пушками, мимо высоких, теснящихся друг к другу домов с крутыми крышами, небольшими окнами и полукруглыми воротами в нижних ярусах, мимо причала, где, несмотря на ранний час, уже не то разгружалось, не то загружалось несколько кораблей, мимо храмов с высокими шатровыми крышами и торговых складов… Он остановился ниже — у Масеева острова, где для него были построены светлицы.
На пристани царя дожидалась 12-пушечная яхта «Святой Петр», предназначенная для морских прогулок. Вначале Петр хотел было идти на ней на Соловки, но отложил эту затею: ему представился случай посмотреть настоящие корабли — торговые английские и голландские суда, возвращавшиеся на родину под конвоем фрегата капитана Иолле Иоллеса[14]. Приглашенный в гости на Масеев остров и изрядно подпоенный, капитан охотно согласился прокатить молодого московского царя.
Вблизи фрегат вовсе не казался той утлой скорлупкой, какой он представлялся Петру издалека. Напротив, теперь он поражал своей громадностью, тяжеловесностью, надежностью. Широкий нос, крутые борта и округленная корма высоко вздымались над водою, и уже совсем куда-то в поднебесье, в самые облака возносились стройные мачты с оранжево-бело-синими флагами[15].
На палубе было чисто, блестела начищенная медь, пахло морем, дегтем и свежесрубленным лесом (команда недавно кое-где заменила подгнившую обшивку). Капитан Иоллес, в камзоле табачного цвета, стоял у трапа, указывая, куда разместить пассажиров.
Матросы по свистку полезли на реи ставить паруса. Огромные полотнища несколько раз оглушительно хлопнули и вдруг округлились, наполнившись ветром. Чуть завалившись на левый борт, корабль заскользил по солнечной жемчужно-серой глади. Волны ударялись о дубового позолоченного льва на носу, под бушпритом, и взлетали радужной пылью. Вслед за фрегатом подняли паруса торговые суда и яхта «Святой Петр».
Петр стоял на палубе и долго глядел на удалявшийся, постепенно мутневший берег.
В продолжение морской прогулки он заново постигал размеры и масштабы. Узнавал, что земля — велика, вода — нечто еще более великое, но прежде всего велико небо. То, что он видел до сих пор, было лишь слабым образом земли, воды, неба; здесь же все это было как будто в первый день творения. «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою»[16].