– Полагаю, ты снова, хм, дурачился? – он выразительно приподнял бровь. – Романов-Романов, и что мне с тобой делать? – я неопределённо пожал плечами, а Долгов грубо ухватил мою повреждённую руку и поднял её. От боли я прикусил до крови нижнюю губу, чтобы не заорать, чувствуя, как по щеке прокатилась слезинка. Слабость перед наставником последнее дело показывать, но я ничего почему-то с этим поделать не смог. Пока я думал о слабости тела, от рук наставника полилась успокаивающая прохлада и вскоре боль отпустила. Вот только Долгов не собирался меня отпускать. Он взял такую же узкую тряпку, которую только что наматывал себе на руки и принялся туго мотать мне на запястье. Затем тоже самое он проделал с другой рукой. – Ещё раз увижу без намотки – не обижайся, – пригрозил Долгов, отпуская мои руки. – Так, я вижу, что тот, кто учил тебя слегка постоять за себя, общей физической формой не заморачивался, скорее всего, просто пару приёмов показал. – Он задавал вопрос и сам тут же на него отвечал, избавляя меня от очередного вранья. – Так, и с чего же нам начать? – он потёр подбородок, потом перевёл взгляд на Карамзина и поморщился. – Похоже, что с основ. Тогда приступим, – моя недавняя травма, похоже, никак не повлияла на его решимость загонять меня как спешащий гонец лошадь. – Ну что стоим? Побежали вдоль зала трусцой, живо! Хоп-хоп-хоп, – и он несколько раз хлопнул в ладони.
Я никогда не бегал. В жизни. Даже будучи ребёнком. Это был для меня совершенно новый опыт, от которого очень быстро сбилось дыхание и начали болеть ноги. Долгов не обращал на такие мелочи внимания и легко бежал рядом с нами, отвешивая нелицеприятные высказывания, чаще всего сравнивая нас с Карамзиным с беременными каракатицами, причём в пользу последних. Я потерял счёт этим кругам вдоль зала. А ведь это, как я полагал, только начало. И мы сами сюда пришли, нас никто на аркане не тащил. Во время очередного круга, когда я уже с трудом переставлял ноги, Долгов заявил, что сделает из нас приличных боевых магов. Это обещание заставило меня внутренне содрогнуться. Почему-то промелькнула мысль о том, что живым я из этого зала не выйду. Рядом тяжело дышал Карамзин, и мысли постепенно полностью покинули мою многострадальную голову. Так что один плюс я от занятий в этом зале уже получил, остаток дня я вообще ни о чём не думал.
В голове мысли шныряли испуганными белками, а в теле ныла каждая жилка, наверное, поэтому я никак не мог уснуть. В очередной раз перевернувшись на жёсткой постели, плюнул на попытку задремать и лёг на спину, заложив руки за голову. В темноте потолка видно не было, но вполне можно было себе представить, что он там есть.
Где-то в темноте раздавался храп Карамзина. Покосившись в ту сторону, но предсказуемо ничего не увидев, снова лёг прямо.
Так, раз минутка выдалась, то можно как следует всё обдумать. Хотя думать тут нечего. Мне нужно в первую очередь разобраться в происходящем, чтобы не выделяться. Крестов православных я не заметил, но это не значит, что их нет, и что меня не примут за одержимого, если в чём-то заподозрят. И так целый день сумел прожить и подозрений не вызвать. Вот только тот же Карамзин начал как-то подозрительно коситься, говоря, что совсем меня не узнает. А ведь это я с Наташкой мало ещё времени провёл. Вот кто меня вмиг раскусит, ежели я ошибку какую совершу.
Второй момент, который меня волновал, что с моим дедом и родителями произошло? Неужто и здесь они разругались до смертельной ненависти? И что же мне снова сиротой быть, только на этот раз при живых родителях? Не слишком меня подобное положение дел устраивало. Не должно оно так быть, неправильно это. Радовало только то, что дед мой жив был, а я вроде у него всё время своё проводил. Но почему не научил он меня, точнее, прежнего меня, до моего перерождения делу ратному, да чтоб отпор мог дать обидчикам. Нелёгкое это дело, думать за другого, да ещё и в мире, где не известно мне ничего.
Мысли плавно перетекли к тому, что моя душа вот так странно переродилась. Жалею ли я? Нет. Лучше уж так, чем на арфе, на небесах тренькать, вниз на людей неразумных поглядывая. Это, ежели мои грехи не слишком апостолу Петру тяжёлыми показались бы и отворил он для меня Царствие небесное. А ежели нет? Грешил-то я, будь здоров, на три жизни хватило бы, и не только для того, чтобы просто выжить и не быть удавленным или отравленным, как в том случае, когда Меншикова со всем семейством со свету сжил. Да и того хватило бы на отдельную сковородку. Или помыслы всё же важны? Я не знаю, не слишком ревностным христианином я был. В любом случае, лучше уж так, чем небеса или котёл.
Глаза сами собой начали закрываться, и я даже не сменил позы, чтобы не вспугнуть столь долго ожидаемый сон.
