Они тогда пошли всем потоком в театр. Отказаться было нельзя, чтобы кто-то, Альберт не знал кто, не обиделся.
Альберт и не собирался отказываться. Честно говоря, без разницы, на что смотреть. Хотя, конечно, он любил лежать, а в театре надо было сидеть.
Это очень мучительно, когда ты любишь лежать, а тебя заставляют сидеть. Хорошо, что недолго.
Плохо было то, что, сидя во втором ряду бельэтажа, он завел руки за спинку стула. И они застряли между стулом и стеной. А прямо перед ним сидела она, изредка чесала запястье и вертела хвостиком. А вот ему было не почесаться.
Еще хуже было то, что пошли они на премьеру. Альберт был одним из немногих мужских людей среди толпы женских людей. Все женские люди, если можно так выразиться, были в перьях. Так Альберт образно оценил среднестатистический женский наряд на той премьере.
Непонятно, зачем вообще так расфуфыриваться, а тем более в театре. Они же там в темноте сидят, их даже не видно. Видимо, понимая это, дамы надеялись хотя бы пахнуть хорошо. Каждая из них облилась химической вонью так, чтобы даже темнота не спасала.
Это было самое плохое.
Альберт старался не дышать. Он смотрел на свои коленки и перебирал немеющими пальцами на затекших руках. Он пытался сосчитать запахи, но они смешивались.
Ему даже вспомнился крематорий, где хоронили дядю Жору. Он тогда еще подумал, зачем так накрашивать, если все равно сжигать. И пахло там похоже.
Только поэтому Альберт после спектакля выпил спиртное вместе со всеми. Ему надо было снять стресс. И только поэтому Альберт Петрович помнит все в своей жизни – и прошлое, и будущее, и даже настоящее, – а этот вечер после спектакля он не помнит.
И что случилось, не помнит.
И эту, с хвостиком, он больше в институте не видел.
В обед поехал к Тохе. Он снимает офис на Троицкой площади. В доме, о котором только мечтать можно. Его называют домом Лидваль, насколько я знаю.
Уютный дворик, два крыла буквой П, невероятная парадная и офис с окнами на Каменноостровский. На самое начало Каменноостровского. Везет дуракам. Такое чудо по дешевке отхватил.
Скидываю костюм и галстук за дверцей шкафа. Стены у кабинета стеклянные, а за ними какие-никакие, но все-таки мадамы. Рыдающие в локти. Зачем их добивать?
Конечно, правильнее на моей «бусе» ехать в чем-нибудь с защитой позвоночника. Но на таком пекле колеса на асфальте как приклеиваются – дорога сухая, и держишься крепче, и одежда толще футболки не нужна.
Поэтому я в кедах, джинсах и футболке.
Ехать минут шесть: Карповка, Дом с башнями на площади, Большая Пушкарская, Австрийская площадь.
Красиво заложил перед окнами Тохиного офиса.
Если будет отказываться ехать на обед, зачморю. Даже шлем ему дам, пусть потеет. А я шевелюрой по ветру.
Очень хочется выговориться хоть кому-то.
Шурую по офису в кабинет. Из-за мониторов торчат такие же мадамы, что и у нас. Пароли они ввели еще с утра, поэтому, наверное, даже делают что-то. Хотя вряд ли.
А Тоха не один.
У него сидит… не знаю даже как сказать.
Она у него сидит.
Какая красивая.
А еще жмурит глазки ресничками в щелочку, когда говорит.
Улыбнулась, прищурилась и что-то мне про мотоцикл сообщила. То ли мотоцикл для меня, говорит, маленький, то ли я для мотоцикла большой.
Тоха еще что-то гонит про работу. Сделаем вам, говорит, все по полной. А это мой друг, говорит. Дурак, говорит, на мотоцикле убиться пытается. А еще, говорит, на «хаябусе» в «казаках» ездить собрался. Ему, говорит, «Урал» купить надо или «харлей».
Кто бы говорил. Он вообще в машине на батарейках ездит. Купил себе восьмерку «жигулей» с неработающим генератором. Вот и ездит с двумя аккумуляторами – один в машине разряжается, второй он с собой носит и пытается от любой розетки заряжать.
Молчал бы лучше.
Ей-то я что-то пошутил. Что-то про зайцев, которые умирают на бегу.
А она почему-то у меня визитку попросила. Со страховой она судится, а Тоха ей наплел, что я их уделаю.
А потом она зажмурилась, дошла до двери, повернулась. Еще раз зажмурилась совсем в щелочку, махнула карэшкой прически и ушла.
Я Тохе сразу про квартиру стал рассказывать. Эта квартира будет круче его офиса. Потому что офис в аренде, а квартира будет моя.
И паренек талантливый, пацаны, и Колян наш талантище был.
А я ему так и обещал, что пацаненка его подниму. Дочь свою тупорылую в одиночку поднял и его воспитаю.
Он в шахматы, Серега, рубится, ты бы знал.
Что?
Какой детский мат? Я ему обычный-то поставить не смог.
Не, я с ним не играю больше. С ним этот занимается, толстый. На «шохе» приезжает с доской, и возятся со своими бирюльками. Только фигуры об доску щелкают.
Этот молчит, а тот ему показывает. Они, по ходу, оба молчат.
По ходу, правила оба знают, че им еще обсуждать-то.
Но мне Колян говорил, что он через эти игрища пацаненка как-то выздороветь хотел.
Накинь-ка еще шашлычку мне.
Ну и я не отменяю. Пусть играет, может, и впрямь как-то поправится.
