Тем более это дача сеструхи его была. Ну да. Которая ухайдокалась. Это ж ее сын и есть.
Вообще не очень, конечно, правильно мальца сюда тащить. Он и родаков тут все время вспоминает, и на аварии постоянно таращится.
А с другой стороны, клин клином…
Хрен его знает, я ж не врач.
Хоть в шахматы с этим пузаном отвлекается. Я уж тоже дал команду, чтобы его «шоху» облизывали. А то приезжать перестанет.
Упертый, как скотина. Не говорит ничего, просто делает, что считает нужным, и все.
Я так прикидываю, он вообще не разговаривает. Он, даже если где-то работает, просто гудит, наверное, на работе.
А мальчик, скорее всего, талантливый. Главный его талант – общаться, не разговаривая.
У Альберта Петровича была как-то собака. Ему в ней это уменье нравилось.
Ведь не говорит тебе собака ничего, а ты понимаешь: она нагулялась и собралась домой. Она просто смотрит, а ты понимаешь. Она даже когда умирать собралась, ничего не говорила, а все понятно было.
Тут такой же случай.
Это очень импонирует Альберту Петровичу. Если он с кем-то и общается, то только так, никак иначе.
Еще для общения у них есть шахматы. Их уровень давно ушел от дворового «ты мне так, а тебе турой по кавалерии». Они общаются по-настоящему.
Правда, Альберту Петровичу нечего обычно сказать. В основном мальчонка рассказывает. Очень даже рассказывает.
По шоссе, рассказывает он, мчатся истории в автомобилях. Для Альберта Петровича между ними нету разницы, а для мальчика в каждой машине своя история.
Дворняга с автосервиса бродит по окрестностям и тащит всякую разность в дом. Мальчик и про это рассказывает. Ботинки вот недавно, рассказывает, притащила. Остроносые такие, а носы у них стальные. Видимо, чтобы блестеть, когда солнце. С шоссе притащила.
Альберту Петровичу думается, что это сбили кого-то, а ботинки собака утащила. У собаки мокрый черный нос, усишки и одно ухо висит. А второе стоит.
Из двух мух одна, что пожирнее, уже лежит на подоконнике. Отмучилась. Это интересно им обоим. Мальчику жалко еще живую, хочется выпустить, но он не знает, как и зачем. А Альберт Петрович следит за ней и подсчитывает удары о стекло.
Сидят вдвоем, фигурки двигают.
Теперь Тоха заинтересовался делом. На фиг ему подробности? Все равно ведь не врубится.
Экспертизу, говорю, получили. Истец, говорю, подсунул эксперту письмо, которого не было, а мы его на подлоге подловим.
Не заберет. Наш он, с потрохами, все уже в материалах дела.
Почему подло?
Вечно у Тохи на уме какие-то идиотские понятия. И идеи какие-то странные.
Предложил мне тут купить пустырь во дворе и сделать в нем коробку, летом – для игры в футбол, а зимой – для игры в хоккей. А за вход деньги брать.
Я говорю ему, дурак, что ли, кто ж будет платить, если в каждом дворе такие бесплатно стоят.
Отвечает, что не до конца продумал схему монетизации.
Вычитал ведь где-то термин.
Или мебель решил производить. Разобрал свой шкаф-кровать для начала. Хорошо, что я вовремя приехал. А то он так и висел бы. Противовес двести килограммов, а сам Тоха шестьдесят пять. Думать же надо и считать.
Я уж не говорю про какие-то беговелы из фанеры. Пластиковые, говорит, халтура. Не знаю, куда он там несчастным детям запланировал сажать занозы. Слава богу, мама его отговорила.
Завтра заседание. Закину ходатайство, и посмотрим на реакцию. Заказчик будет в зале, должен понимать, что я делаю.
Ее, оказывается, Женей зовут.
Имя Женя мне не нравится. Оно какое-то мужское. А сама Женя очень даже…
Тоха с вопросами своими дурацкими.
Нет, не буду я с ней встречаться. И хватит спрашивать.
От Коляна целая коллекция таких ботинок осталась.
То перебегает кто, и сбивают к фигам, то через лобовуху кто пролетит, то на моцике кто навернется.
Что? Да на моциках вообще самоубийцы, да.
А этот блохастый их и носит с шоссе. Рад стараться.
Что? А я не знаю, сколько ему. Много лет уж носит. Старый, наверное.
Что? Не знаю, чего вдруг Колян на пацаненка такие «казаки» натянул. Мог, наверное, какие-нибудь мокасинчики. Все поудобнее. Да и смотрелось бы поадекватнее.
И размер у них великанский…
Что? Ноги у него мерзнут. Да, даже в жару. А осень наступит, вообще туши свет.
Давайте-ка еще разок, не чокаясь, за Коляныча.
Помолчи, Серег.
Помяни четкашного чувака нормально.
Кха…
И добрый какой, а? Да Семеныч, ну ты знаешь.
И талантище. Руки ж… А мозги?
Альберт Петрович, это и понятно, ненавидит передвигаться. Но его старый жигуленок так напоминает его же старый диван и так медленно едет, что передвижением это можно назвать с натяжкой. Скорее, это равномерное прямолинейное движение, что по сути своей и есть покой.
Все-таки Альберт Петрович существует среди какой-никакой, а вроде бы жизни. Поэтому с пространством ему дело иметь приходится, в частности приходится передвигаться. Но он с этим борется. И с пространством, и с движением. В каком-то смысле, и с самой жизнью.
В дороге Альберта Петровича, оно тоже понятно, больше всего раздражает суета. Давил бы их, гадов, да жигуленок жалко.
Вот он.
