Дворник тянет из подвала дома на углу длиннющий шланг, что-то втолковывая старенькой алкоголичке с профессором под ручку.
Мужчина в ботинках-лодочках аккуратно идет по сырой мостовой. Чтобы не запачкаться. Он может запачкать что угодно, только не ботинки. Вот и крадется.
Девушка с бархатными глазами жмурится и говорит что-то с кошачьей улыбкой невысокому крепышу. Они пьют чай в кафе у окошка, чтобы видеть Большой проспект. Потому что девушка больше не любит Каменноостровский.
А маленький мальчик, который сегодня кидался камнями, уже спит. Так его наказала любящая мать. Она за него переживает.
Все они живут тут, все они родные люди. Родные не друг другу, а Петроградке.
Для них она и светится. И пользу приносит она тоже им. И улыбку ее видят, в общем-то, только они.
А они ей дают жизнь. Она даже поет по утрам их голосами. Потому и не понять ничего. Они и есть ее жизнь. У них на Петроградке даже кладбищ нет. Только усыпальница царей. А цари закончились. Поэтому одно и остается – жить.
Только до Васьки им трудно добраться. Особенно если спешить. Вот если им дать достаточно времени, они обязательно доберутся. Там, на Ваське, как раз и кладбищ достаточно.
А пока они живут тут, на Петроградке.
Она им улыбается. Она им светится и любит осень. Или осень ее любит. И гуляет с ними вечером по улицам. А потом прячется по домам.
Осенью особенно хорошо прятаться в старых домах и теплых кроватях.
А тут почти все дома старые.
Они и прячутся.
И она с ними прячется.
Прячется и засыпает.
Он там, за рекой, может всю ночь не спать. Такой уж он.
А она засыпает.
Светится и засыпает.
До завтра.
