Полусидит-полулежит в своем старом жигуленке, который похож на его же старый диван и им, по большому счету, и является.
Как он в этот жигуленок попадает, я не знаю. Я видел Альберта Петровича либо только на диване, либо только в жигуленке. Как он перемещается между ними – загадка. Ходит как-то, наверное.
С мрачного Чкаловского в сторону Ушаковской развязки, чтобы попасть на Приморское шоссе, жигуленок движется медленно, как катафалк.
Зимой еще как-то можно в таком стиле катиться. Все плавно ездят. А летом… То вышивает какой-нибудь идиот. Типа купил немецкую тачку с пропеллером и стал гонщиком. То разгружается какой-нибудь эдакий на димедроле. Час для него не время. А машина всю Съезженскую перекрыла. То столкнулись и дерутся. Сам видел. Большой толстый бегал за маленьким худым вокруг обеих машин. А ГАИ никто вызвать не догадался.
Я, кстати, как и Альберт Петрович, различаю машины в основном по размерам. Все остальное ерунда. Это как различать вареное мясо и жареное – никакой разницы. Мясо и мясо. Главное, чтобы соусными соплями его не пачкали.
Особенно Альберта Петровича раздражают мотоциклисты. Ему и так-то никого не жалко, а этих и подавно. Они ведь сами приготовились к упокоению. Шныряют, жужжат. Вылитые мухи.
В суд я еле успел.
Пришлось мчаться в офис, накинуть костюм, попепелить слегка взглядом Иру эту проклятую, Павлу Семеновичу наплести про какое-то дело. Еще бухгалтер, придурок, предложил присоединиться к нему в деле отмывания вывески. Я ему отказал. И наконец, в суд.
Как всегда, тут неопрятненько. В коридоре паркет проваливается и потому скрипит. Истец, довольный собой, сидит на лавочке. Экспертиза, мол, в деле, какой я молодец. Лошок наивный.
Сначала пятьдесят четыре гектара прочавкал, а сегодня дело прочавкает.
Аккуратные волоски его зачесаны назад и уложены потными руками, оттого блестят и обтягивают голову. Подмышки мокрые, рукава засучены, руки скрещены на груди. Прямо Очаков взял и докладывать приехал.
Заказчик нервничает. Бродит, как медведь, взад-вперед, скрипя паркетом. Сверяется с какими-то записочками. Обрадовался моему появлению.
Мое присутствие придает ему храбрости, хотя, по-моему, несильно.
В зале заседаний пыльно. Унылая женщина в мантии очень хочет побыстрее с нами разобраться и заняться чем-нибудь еще.
Стараюсь не двигаться, чтобы не взмокнуть. Галстук мешает дышать горячей пылью. Стою как истукан.
Да, говорю, есть заявление. Да, готовы прямо сейчас. Аккуратно иду, чтобы ноги не касались брюк, мокрые пятна появятся, некрасиво будет. Кладу заявление о подлоге ей на стол.
Понеслось.
Бедолага. Как расстроился, смешно даже. Сам свой подлог в заключение воткнул и теперь бьется в собственных сетях. А что ты думал, родной, я не замечу?
Заказчик торжествует. Понял, к чему все идет. Чуть ли не обнимать меня прямо в зале полез.
А судья растерялась.
В принципе, ничего не случилось: судья отложилась, истец приуныл, заказчик в меня поверил. Значит, на мировое выйдут, и вот они, мои денежки.
Буду жить один, без мамы, в своей квартире. Буду входить, кидать ключи на тумбочку и делать что хочу. В окно, например, смотреть буду. На Шестую линию В. О. Много чего придумать можно.
«Скорую» истцу вызвали в конце концов. Распереживался. Ничего, оклемается.
Диван у окна поставлю, чтобы лежа на Шестую линию смотреть.
И не только руки, голова тоже. Она у Коляныча просто золотая была.
Серег, не трогай Семеныча, пусть спит.
Он же в ящике работал до девяностых-то.
Что?
Да не Семеныч работал, а Колян. Семеныч, не знаю, работает ли вообще. Вон, полюбуйся, что творит. Тихо-тихо, ты башку ему свернешь.
А Колян каким-то ученым, что ли, был. Что-то там в радиоэлектронике программировал. Ну а в девяностых начал машины гонять. Из Германии. Ведь это как: немецкий он знает, английский знает, в технике понимает, даже считать умеет.
Мне тогда первый «гелик» притащил. Кому что привезет, потом у себя в гараже и чинил. Его так пацаны и заметили.
Сколько он пепелацев разобрал и заново собрал… Ты бы знал. И простреленные, и утопленные, и с движком, и без движка.
Когда он умер, Серег, не вру, я думал, он богат, как царь морской. Как его, Крез, что ли. Не морской? Ну значит, как тот, другой. А он видишь…
Его сеструха как с мужиком своим окочурились, все в этого пацаненка вложил.
Домик этот остался да квартира на Введенской.
Такая судьба. Зато пожил как человек. Не оскотинился.
Переверни-ка Семеныча, пусть поблюет. Семеныч, давай, пока соображаешь, сам. Мы вытирать за тобой больше не будем, имей в виду.
Так вот, Серег. Настоящая жизнь у Коляныча была. Давай-ка еще по одной.
А жигуленок-то жив. И Альберт Петрович признает, что жив только благодаря Николаю Константиновичу. Рукастый такой был профессор с факультета прикладной математики.
Как любой математик, этот Николай Константинович посчитал, что автослесари зарабатывают больше, чем профессора. И вот именно он вдохнул угасавшую жизнь в жигуленок Альберта Петровича.
Альберт-то Петрович олицетворяет собою застывшую вечность, а теперь и жигуленок вместе с ним.
