Именно он привел в чувство нашего кадиллакаря и обрел смысл жизни. На этот раз Фарид Юнусович никого не бил. Ни током, ни руками. Он просто улыбнулся. Вот и все. Такая улыбка…
Очень важная фотография.
Еще важно, что все остались живы. Это я вам тоже обещал – и вот, пожалуйста.
Водитель «кадиллака» стал даже лучше, чем был. Он начал вести себя осторожно в незнакомой местности и вежливо с незнакомыми людьми. Это очень продлило его жизнь.
Кондрат Глебович был снят с вывески Николаичем. Я же говорил, прохожие всегда найдутся. И был позже уведен Апсатычем в пышечную к Галине Викторовне. Руки греть.
А Варвара Самуиловна Порочная и Пахан, пусть земля им будет пухом, вообще, я считаю, тут ни при чем. И на фотографии их нет.
Ну и про науку.
Простите меня еще раз, пожалуйста, за излишнюю научность. Прямо пособие по всем наукам получилось.
Но все-таки настоятельно рекомендую вам внимательно перечитать изложенное. Вы ведь любознательны, раз до конца дочитали. И признайте, дочитали не зря – знания-то ведь полезные.
Перечитайте, пожалуйста, очень вас прошу. Хочется, чтобы знания эти вами были глубоко усвоены.
Она просыпается.
Кругом вода и пахнет осенью.
Она не встает сразу, а вдыхает прохладный сырой воздух и лежит. Осенью утром за окнами туман, и его приятно вдыхать. Наверное, это из-за Невы.
Осень – самое уютное время года. Именно осенью можно прятаться в теплой кровати в старом доме.
А тут почти все дома старые.
Она и прячется.
Некоторое время. Буквально несколько минут. Не вставать же сразу.
Она нежится, смотрит через широкую реку и думает о нем.
Там, за рекой, он тоже просыпается. Кто-нибудь мог бы это не заметить, а она замечает. Потому что думает о нем.
Он, скорее всего, о ней не думает. Такой уж он. А она думает. Если бы не река, у нее вообще все было бы связано только с ним.
А река такая широкая и такая холодная. Она осенью темно-фиолетовая. В нее даже самоубийцам в это время года прыгать не хочется. По реке ведь сразу видно: прыгнешь – и будет очень холодно, а может быть, даже больно.
Осень, казалось бы, самое подходящее время для таких вещей. А наша река, как назло, именно для этого осенью и не подходит. Такой парадокс. Всем эта река мешает. И все ее любят.
И она тоже любит эту реку. Как же ее не любить, если она вокруг. Река была здесь вокруг всегда. Во всяком случае, столько времени, сколько она себя помнит.
Она не спеша умывается. Не брызгается, как южные красавицы. Нет. Она легко отирает бледное благородное лицо мягкой невской водой, искоса смотрит на себя и начинает тихонько петь.
Поет она что-то грустное. Чуть грустное, с улыбкой. И красивое, естественно.
Может быть, это она даже о нем поет.
Слов не разобрать. Они есть, но их не разобрать.
Он там, за рекой, не поет. Он сразу к еде и работать. А она поет. И смотрится в себя.
А когда она завтракает, поют уже чайки. И бьют колокола.
Тут очень много чаек. И морских, и обычных. Кому-то может показаться, что они горланят. Но это только кажется. Когда она завтракает, они поют. От радости. Они уже позавтракали.
А колокола бьют, потому что время пришло. Князь Владимирский собор играет над Невой и крышами громче всех. А она завтракает и слушает.
Она даже начинает улыбаться. Вместе с чайками. И ее красивое лицо вроде бы розовеет. Слегка. Потому что, когда тут туман и осень, сильно не порозовеешь.
Он там, за рекой, не улыбается. Он уже работает. А может быть, смотрит на море. Потому ему и не до улыбок. Такому морю, как наше, улыбаться опасно – можно остаться без улыбки. Навсегда.
А она улыбается ему, потому что смотрит через реку.
Еще чуть-чуть – начнется работа и суета, и думать о нем она перестанет. Может быть, ненадолго, но все-таки перестанет. Так пусть пока хотя бы улыбка ее мерцает сквозь серую морось над фиолетовой рекой.
А за улыбкой на лице, там, внутри себя, она думает. Думает о том, как бы к нему попасть. Ведь к нему ужасно сложно попасть в это время.
Все мосты замирают и рычат моторами, гудят клаксонами, стучат каблуками. А с залива на мосты дует ветер и тоже гудит. Собирает все звуки в мелодию. Мрачноватую, конечно. Но такие уж мелодии у нашего ветра.
Даже Нева от этой мелодии вздувается своей свинцовой водой, но не танцует, а только хмурится.
Она слушает эту мелодию и понимает, что сегодня ей совсем-совсем к нему не попасть. Лучше уж она, как вчера, как позавчера и как всегда, останется у себя.
Как-нибудь потом к нему. Не сегодня. Во всяком случае, не осенью.
Хотя осень она любит. Осень, если честно, это ее время.
Когда она движется по улицам, все вокруг – дома, скверики, мосты и телебашня с Петропавловкой – незаметно кивают: да, осень – это ее время.
Утром она не гуляет. Она спешит. Впереди ведь рабочий день.
Но даже спешить можно с любовью. Хотя бы и с любовью к осени.
