— Я уверен, что все вы — друзья Франсиско. Поверьте, он очень привязан к вам. Если бы не запрет доктора… Ему так хочется снова играть с вами, снова ходить на уроки… Он только о вас и говорит, — и продолжал мягким, безнадежно умоляющим голосом: — И потому я хочу пригласить всех вас завтра к нам на проводы Франсиско. Таково его желание. В субботу он сядет на «Мануэла», доплывет до Сан-Висенте, а уж оттуда — пакетботом в Лиссабон.
Вполне освоившись, он с фамильярной нежностью взял Зе Коимбру за ухо:
— Не забывай своего дружка… Помолись за его выздоровление.
С глубоко скрытым раздражением он добавил:
— Я знаю твоего отца — прекрасный человек, один из самых испытанных моих друзей. Наверно, он не говорил тебе, что в ту пору, когда он служил у меня, у Мумии (как ты называешь Франсиско) произошел первый припадок, и мы позвали его помочь, чтобы никто, кроме него, нас и господа бога ничего не знал.
Мы все пришли на прощальный обед. Дона Леонор и ее муж были воплощенное радушие и хлебосольство. Выздоравливающий Мумия не мог, конечно, соперничать с нашим волчьим аппетитом, но было видно, что он наслаждается прощальным теплом своего и нашего детства.
От Зе мы узнали, как называется болезнь Мумии. Взяв с нас честное слово молчать, он выдал нам тайну, которую его отец хранил столько лет.
Мумия с самого раннего детства был подвержен припадкам эпилепсии. Это слово ничего нам не говорило. Мы только узнали, справившись в словаре Гонсалвеса Вианы, что ударение в нем ставится на третьем слоге от конца.
Дверь незаперта. Какое счастье! Если бы она была на замке, пришлось бы стучать. На стук явилась бы тетушка Жеже, и тогда скандала не избежать. Тетя, наверно, у соседки, как обычно, жалуется на жизнь. В последнее время жизнь и вправду ее не балует…
«Видите ли, тетушка, — пришлось бы объяснить ей. — Я сказал отцу, что забыл купить на берегу одну очень нужную вещь. Забегу, мол, в лавочку и сразу обратно». Он скорчил злую гримасу. Да как гаркнет: «Боже упаси тебя! И думать не смей! Танкер вот-вот отчалит. Никто из команды не смеет сходить на берег перед самым отплытием».
У меня до сих пор стоит перед глазами его искаженное гневом лицо. И широко раскрытые глаза — они преследовали меня всю дорогу. Но я настаивал. Через десять минут я вернусь. Только куплю что надо. Отец стоял, вытирая грязные руки ветошью. Когда судно готовится к отплытию, механику не до разговоров. Он спустился в машинное отделение, не сказав мне ни слова. Он, конечно, даже не предполагал, что я решусь на такой отчаянный шаг. Но я заранее договорился с матросом. Саквояж уже лежал в шлюпке. Я спустился в нее по веревочной лестнице; чуть было не свалился в воду. Я не рожден быть моряком, тетушка. Меня вдруг стал бить озноб. Да и теперь еще бьет, сами видите. Мне страшно, а почему, не знаю. Нет, тетушка, я не захотел с ним ехать. Лучше остаться здесь, на твердой земле, и бороться. Наш остров, по крайней мере, не качается под ногами, точно палуба корабля. На мель он не сядет, ко дну не пойдет. Но я убежал не потому, что боюсь моря или кораблекрушения, нет. Сегодня утром отец, проходя мимо, — он, как всегда, куда-то спешил — бросил на меня взгляд, который, казалось, говорил: «Настоящий моряк никогда не станет стоять вот так, бессильно опустив руки, словно заранее покорился судьбе. Жизнь — есть борьба. Чтобы заработать несколько фунтов, надо здорово попотеть». Я тогда подумал, что такая жизнь не для меня и что если уж бороться, то за что-нибудь стоящее, пока я еще точно не знаю, за что именно… Нет, я решил бежать не из трусости. Я уже сказал, что сразу после нашего разговора отец спустился в машинное отделение — механик он отличный. И вовсе не пьяница, как вы все думаете. На корабле он не пьет, могу поручиться. А когда занимается своим делом, бывает таким серьезным, уверенным в себе, вы бы его просто не узнали.
«Ямайка» безмятежно покачивалась на волнах, хотя ветер свежел и весь канал покрылся белыми барашками. Г олова у меня шла кругом, меня мутило. А ведь я провел на корабле двое суток, и мне ни разу не было дурно. Да, теперь я припоминаю, меня сильно мутило. Я смотрел на остров Санто-Антао, он находится далеко в море. Не знаю, каждый ли, кто покидает наш Сан-Висенте, испытывает подобное чувство, но при виде Санто-Антао в дымке вечернего тумана мне стало грустно. В бухте не было таких огромных волн, как на канале, но меня все равно продолжало мутить. Я понял, что не создан быть моряком.
