Невозмутимость Мумии отрезвила нас, и мы со смешанным чувством презрения и жалости, причем жалость преобладала, прекратили улюлюкать. Именно в этот миг Зе отчетливо понял, что сражение окончилось победой Мумии, и решил все же склонить чашу весов в свою, в нашу сторону. С кошачьим проворством он растолкал нас, выбежал вперед, оказавшись лицом к лицу с Мумией, и схватил его за грудки.
Да, этот чертов мальчишка владел любым оружием!.. Держа Мумию за ворот, он решил изобразить великодушного разбойника, который предоставляет своей жертве возможность защищаться. Протащив его еще несколько шагов, он круто остановился и остановил Мумию, держа его на расстоянии вытянутой руки, но поверженный противник вдруг широко раскрыл глаза и в углах его губ показалась пена. Мы торжествовали победу Зе. Конечно, Мумия перетрусил до смерти, это было ясно каждому! Внезапно он вырвалея из рук Зе и кинулся на него. Схватка их продолжалась недолго, и победителя определить не удалось, но всем нам, и Жозе Матеусу в первую очередь, потребовалось приложить немало стараний, чтобы разжать пальцы Мумии, впившиеся в горло Зе.
Потерявшего сознание Мумию отнесли домой.
Время шло, мы сидели на уроках, сдавали экзамены. Все постепенно вошло в свою колею, и впечатления от происшествия на улице Абрантеса уступили место новым. Тем не менее кличка приклеилась к Мумии намертво. Но отношение к нему почти неуловимо изменилось. Я не берусь объяснить, в чем заключалась эта перемена, но могу поклясться, что Мумия стал нам ближе. Внешне все шло по-прежнему.
Надо сказать, что все мы учились усердно. Разумеется, мы и дрались, и прогуливали уроки, и озорничали, но после того, как этот зуд проходил, мы успокаивались и аккуратно посещали занятия: это был превосходный способ достичь желанной цели: каждому из нас хотелось выделиться.
На носу были экзамены, и все говорили только об одном: кто же получит награду — Мумия или Зе. Все прогнозы спутал урок латинского языка. Мы читали, переводили и разбирали Горация. Наш учитель, каноник Сильва, наливался яростью, слушая, как вызванный отвечать ученик путается в пиррихиях и спондеях. Для бедного Жоана Гертрудеса Дуарте — он был один из самых бесталанных в классе — все эти термины античной поэтики были чистейшей абракадаброй, и разбор оды представлялся ему препятствием непреодолимым. Старый латинист, посвятивший все первое полугодие дактилическому гекзаметру Вергилия, ожидал, что оды Горация пройдут как по маслу, и пришел в бешенство, а потом, желая получить хоть какое-то вознаграждение за свои труды, не стал мелочиться и сразу вызвал отвечать «звезду» — Мумию.
— Замолчи! Слушай, как это делается! — задыхаясь, крикнул он Жоану.
Мумия бегло разобрал структуру строфы, потом каждого стиха — все очень спокойно и уверенно, тихим голосом. Старик возликовал. Но в ту минуту, когда Мумия взялся за вторую строфу, учебник вдруг вывалился у него из рук. Сосед по парте едва успел подхватить Мумию — иначе тот рухнул бы на пол.
К счастью, в соседнем классе шел урок анатомии, которую преподавал городской врач — единственный мирянин в ученом педагогическом сообществе нашей семинарии. Он прибежал тут же и велел отнести Мумию домой.
Каноник Сильва сказал, что проводить его будет «достойным деянием», и мы, словно на похоронах, двинулись следом.
Мы не могли, конечно, оценить всю серьезность положения, но чувствовали, что с нашим одноклассником творится неладное. Поле битвы вдруг превратилось просто в пустырь. Нам было необходимо кого-то ненавидеть, и вдруг объект этой ненависти, олицетворением которой был Мумия, исчез, улетучился, дезертировал, а мы шли по улице за его бледной тенью. Не знаю, все ли испытывали те же чувства, что и я, но несомненно было одно: отношение к Мумии изменилось. Не просто жалость чувствовал я, глядя на распростертое на носилках тело. К чему лицемерить? Зачем говорить, что основу нашего отношения к несчастью ближнего составляет жалость и сострадание? Сегодня я убежден, что, если симпатия отсутствует, на ее место неизбежно приходит чувство некоей пустоты…
Должно быть, именно поэтому я не был особенно взволнован или потрясен в ту минуту, когда мать Мумии в волнении выбежала нам навстречу из дверей своего дома и увидела бесчувственное тело сына. Помню, что мне было интересно… Да, просто интересно посмотреть, как живет этот ни на кого не похожий мальчик, заглянуть в его тщательно оберегаемый мир. По сравнению с ним все мы жили в домах, выстроенных словно бы из прозрачного стекла, гостеприимно приглашавших луну: «Заходите, сеньора, не стесняйтесь, будьте как дома!» Когда же я пытался вообразить себе дом Мумии, я никак не мог поверить в его общие для всех приметы: мебель, картина на стене, семейная ссора… Нет, он жил совсем в другом, мифическом мире, и туман неизвестности размывал очертания этого мира.
Его мать, дона Леонор, оправившись от первого потрясения, вела себя с нами дружелюбно и просто, как со старыми друзьями сына. Ясно было, что она не видела ничего особенного в том, что одноклассники проводили заболевшего товарища до дома.
