С пятнадцати лет он стал работать, прорезался журналистский талант, перешел в вечернюю школу и занял место корреспондентишки в одной ярославской газетенке. Работал и учился, но мать отравляла всю жизнь. Конечно, ушел бы, но куда? С зарплатой, что ему платили в газете, не больно-то и разбежишься, снять комнату не удастся. Но Коноплев все-таки нашел выход, дополнительно устроился дворником и в подвале одного дома выпросил себе возможность уделать комнату не комнату, так, убежище. В РЭУ его положение узнали, пошли на встречу, принесли ему кое-какую мебелишку, а начальница, дородная и добрая баба предложила написать заявленьице на комнатку в муниципальном общежитии, мол, умрет какая пьянь, тотчас туда, на его место и вселишься. Антон, конечно же, согласился. Устроился еще и сторожем в тихий детский садик, смотрел там по вечерам телевизор у заведующей в кабинете, мылся в маленькой душевой, сооруженной для детишек, сладко спал на мягком кожаном диванчике в коридоре, и жизнь его после адских мук в материнской квартире казалась раем.
Конечно, Коноплева часто посещали мысли об отце, но все, что у него было, это маленькое фото на паспорт, с которого смотрел напряженным взором худенький подросток, остальные фотки мать в порыве бешенства давно уже порвала и выбросила. Где его папа и куда он девался? Не было известно. На все вопросы мать начинала дико орать, что он, Коноплев, весь в своего папашу, отродье и так далее… В общем, приходилось жить так, как есть, тяжело, но жить…
Однажды, посланный по делам редакции, куда-то за Волгу, пробирался Антон через большой Октябрьский мост обратно, домой. Транспорт сноровисто сновал туда-сюда, сотрясая асфальт под ногами, сердитый ветер раздувал полы старенького плаща и Антон весь согнулся, преодолевая метр за метром, когда увидел, что на перилах моста стоит человек. В одно мгновение, практически моментально, Антон бросился вперед, схватил человека за пояс и дернул на себя, вместе с ним повалился кулем наземь. Незнакомец зарычал, отчаянно заборолся с Антоном, попытался выдраться из крепких его объятий, но тут же отчего-то и охладел к своему порыву, заплакал, позволил увести себя с моста. В полутемной с единственной лампочкой под потолком, маленькой комнатенке подвала, которую Антон для себя окрестил домом, незнакомец хрипло, срываясь на шепот, попросил себе водки. У Антона стояла одна бутылочка, так, на всякий случай. Плеснув немного в стакан, мужик тут же жадно выпил. Посидел, посидел, сцапал бутылку, налил в стакашек и еще выпил. Запросил покурить. У Антона нашлась завалящая пачка «Беломора», один дворник как-то подзабыл, а он припрятал, так, на всякий случай… Мужик жадно затянулся.
Антон с удивлением разглядывал своего гостя. Одет он был просто, в штаны и рубаху, но что-то нахимичил со своей бородой. Лохматая, неухоженная, почти до пояса, бородища эта расцвела всеми цветами радуги. И представилось, тут Антону, как в родном Ярославле, жадном до всего новенького и модненького появляются подражатели его гостя. Десятки, сотни мужиков отращивают себе бороды, раскрашивают их в парикмахерских во все цвета радуги и такие, фантастические, бродят по всему городу, приводя в дикий восторг иностранных туристов.
Мужик, прикончив водку, кивнул, довольный, назвался Лексеем. Поспели в кастрюльке пельмени, Антон готовил себе еду на электроплитке, Лексей жадно накинулся на горячее варево, обжигаясь, дышал ртом и снова принимался есть. Быстро расправился со своей порцией и виновато моргая, пояснил, что давно уже не ел, голодный очень.
А Антон, как бы нехотя, указавши на чудо-бороду, спросил, откуда, мол, такая расцветочка? Лексей махнул рукой, уставился в угол, пробурчал, что, вот как-то познакомился с одним человечком, пришел к нему в гости, выпили, закусили, все честь по чести, спать полегли, а его детки постарались, подкрались, пока он спал, взяли да и выкрасили бороду во все цвета радуги, химией уж очень увлекались, сволочи…
Антону стало смешно, однако, виду он не показал, придвинул гостю хлеба и сыра.
Лексей угрюмо сжимая стакан с водкой, всего-то и осталось, что стакан, остальное уж выпил, и, смотря куда-то в стену задичалыми глазами, пожаловался на свою судьбину. По его словам выходило, что мир давным-давно уже примирился с его потерей, и ничто не поколебалось бы, если бы он умер. А он, Лексей, стоял на перилах моста, смотрел в туманную даль Волги и ни о чем не думал, ничто не проносилось в его сознании, разве обуревала бесконечная усталость души…
Слова его, такие же незатейливые и шероховатые, как и он сам, тихонечко вылетали с сухих, обветренных губ и укладывались, кружась неслышно, будто осенние листья, на пол. Так Антону и представлялось, и, засыпая уже под монотонное бурчание своего гостя, он встрепенулся, услыхав, что Лексей – сумасшедший и сошел с ума во время пожара в своей деревне. Лексей так и рассказывал, не сводя пристального взгляда со стены:
– Вот пожар-то какой, дом-то весь в огне, в огне, гляжу, а на крыше-то огненные бесы пляшут, скалятся, радуются, что оставили меня без жилья…
