Внук не отходил от деда, оба пропадали на заднем дворе, где Самознаев-старший устроил мастерскую. Врыл в землю четыре столба, соорудил из досок крышу, настелил деревянный пол. Здесь, на вольном воздухе проводили старый да малый большую часть времени. Постепенно мастерская пополнилась разными поделками, появился дощатый стол, скамейки и гроб, который стоял на двух, деревянных козлах.
Как-то Ольга, покликав мужа и внука на обед и не дозвавшись, пришла в мастерскую и обмерла.
Дед и внук лежали на вытяжку, легко уместившись в просторном гробу. В волосах у них запутались опилки. Стружка пробралась за шиворот рубашек, принялась щекотать и терзать. Оба проснулись под вой Ольги и, выскочив из гроба, ринулись прочь отряхиваться.
Гроб еще долго припоминали и в семейных разговорах непременно хохотали, находя такую поделку как гроб чрезвычайно нелепой выдумкой, лишь Ольга сердилась, в тот же день она отволокла гроб на реку и спихнула в воду. После чего еще долго по всему краю ходили сказки, одна страшнее другой, говорили про оживших мертвяков и про гроб, что плавает по реке, заманивая простаков в объятия смерти. Проводив детей и внуков в город, Самознаевы возвращались к прежней жизни.
И по вечерам, Степка по стародавней привычке заводил патефон, ставил заезженную, но бережно хранимую пластинку Утесова и подхватывал, улыбаясь Ольге:
– Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…
Ольга кивала ему в ответ, а со стены им улыбались фотографии детей и внуков Самознаевых…
«В смерти – жизнь»
У Любови Шмелевой, моей хорошей знакомой, жила собака, белый пудель по кличке Канька. Веселая такая, лохматая, жила одиннадцать лет. С утра они вместе гуляли возле дома, а вечером ходили в березовую рощу. Зимой, Канька носилась там по снегу, а хозяйка ее каталась на лыжах. Весело и просто. Обе любили как-то делать все вместе, во всем имели согласие и рады были друг дружке всегда. И тут Канька умерла, животные ведь недолго живут… Перед смертью она долгим взглядом поглядела в заплаканные глаза своей хозяйки и вдруг, показала язык, да вот так, высунула язык…
В березовой роще, которую обе они любили, она ее и закопала. Но плакала, переживала и искала Каньку в каждом пудельке, на каждого оглядывалась зачем-то. Прошло какое-то время. Увидела объявление. Продаются щенки черного пуделя. И тут, отчего-то появилась мистическая уверенность, что Канька там. Ну да, рассуждала Любовь, жила вначале белой, а теперь вот должна бы родиться черной. И она поторопилась по необходимому адресу. Ее ожидали два щеночка, девочка и мальчик. Два лохматых радостных шарика черного цвета и взрослая собака, мама щенков, усталая и счастливая. Тут же, в прихожей стояли люди, хозяева всего этого собачьего семейства. И они страшно удивились, что щенок – девочка со всех ног кинулась к ней, только что пришедшей, до этого, оказывается, она убегала ото всех, и даже рычала, и даже бесцеремонно описала одного, решившегося ее забрать. А тут сама подкатилась к Любови, запрыгала, завизжала, как бы говоря, возьми, возьми меня на ручки! Она и наклонилась, и взяла. Тут же и узнала ее, потому что собачка посмотрела долгим взглядом, и язык вдруг высунула. Что и говорить, опять они были вместе. Долго и счастливо, смерти нет, смерти нет…
Памяти моего отца Александра Александровича Пономарева.
Коноплев поссорился с матерью. Собственно, ссора-то была пустяковой, как всегда, из-за того, что в комнате не прибираешься, тарелку вон разбил, одни убытки от тебя, но надоел, до ужаса надоел сам, вот этот режущий крик, истошный крик без начала и конца, вечный. Сколько он себя помнил, мать все время орала: за двойки, за гулянки, за грязные штаны и за продырявленные носки.
Она еще молодая, маленькая ростиком, вся какая-то легонькая, может, и привлекала кавалеров, но заглянув ей в глаза, многие, если не все, попросту отшатывались, увидев там только сухость и злобу. Сына она всегда обвиняла в том, что он похож на своего отца, и всегда искала в нем черты ненавистного ей бывшего мужа, часто обзывала «коноплевским отродьем», и мальчик плакал, забившись куда-нибудь в угол, придумывая планы бегства из дома.
Теперь уже не мальчик, но и не мужик, Коноплев, иногда и сам покрикивал на мать, и она сразу, переменяясь в лице, кидалась на него с кулаками, подпрыгивала, (он был высок ростом), била в плечи и в подбородок, страстно ненавидя его самого и его отца. Коноплев давно для нее слился, как бы в одного человека и бывший муж, бросивший ее когда-то с ребенком, и ребенок этот, вечно забитый, ноющий, оба были, как-то не нужны ей, лишни. По всей вероятности, и совесть бы ее не замучила, если бы сын исчез из ее жизни, она и по имени-то его никогда не называла, только по фамилии. А имя-то было: Антошкой кликали товарищи, по отчеству – Лексеич…
