Засыпая, в роскошной постели нового чудесного мира, я, вдруг вспомнила о своем будущем муже и засмеялась, с наслаждением представила, как я ударила его и как он смотрел с недоумевающим видом. Внезапно, необыкновенно ясно мне стало многое, что обычно скрывают подобные люди, будто кто-то приподнял услужливо завесу, прикрывающую его душу. Сразу проснувшись, с удивлением взирала я на то, что ярко и просто предстало перед моим внутренним взором.
Валерка Терпелов не принадлежал к умным людям, хотя сам о своем уме был весьма высокого мнения. Он много читал и запоминал прочитанное, а потом, при случае, вворачивал в свои фразы чужие предложения, выдавая их за собственные. Однако, большинство собеседников, как правило, более умных, чем Валерка, он обмануть не мог. Многие над ним подсмеивались или откровенно его недолюбливали, но редко, кто отваживался сказать, глядя ему в глаза, что он дурак и невежа. Валерка был взбалмошным, резким человеком с черствой бесчувственной душою, он даже не замечал, как обижает людей, в особенности близких людей. Он считал, что все ему должны.
Дома, он держал, как правило, глупую женщину, у которой не было возможности уйти от него, некуда было, и деспотически издевался над ней, побивал изредка для острастки. Он и в любовных утехах вел себя не по-человечески, кусался, щипал до черных синяков и наслаждался, видя, как партнерша, напоенная им предварительно до пьяна, мучается от боли.
Единственная, кому все это нравилось, была зечка и бомжиха по имени Наташка, наколки даже на лице у нее синели безобразной татуировкой. С ней он познакомился, просто отбив у знакомого зека, опрометчиво пришедшего к нему в гости с Наташкой… Она и сама хватала Валерку за переднее место, выкручивала, едва не отрывала. Оба они страдали серьезными психическими расстройствами и садистскими наклонностями. Так, что вполне дополняли друг друга и в фингалах, в кровавых синяках, довольненькие, засыпали, уткнувшись носами в зачуханные подушки.
Деспотизм Валерки доходил до смешного, так, уходя на работу, он велел своей сожительнице никому двери не открывать, делал вид, что ревнует ее к соседям, своим дружкам-выпивохам, а сам испытывал истинное наслаждение, видя, как пугается глупая баба. Дальше-больше. Жил он в общежитии в небольшой комнате с убитыми тумбочками и столами, чаще всего мебель приносил с помойки. Нет, нет, он работал. Вначале журналистом, потом выучился на верстальщика. Куда ему было сочинительствовать? Пропитый мозг, вечно в дурмане алкоголизма не мог совладать с жесткими реалиями журналистики. И все ему что-то мешало жить нормально, как нормальному человеку. Он, правда, страшно завидовал трезвенникам, мужикам, живущим семьею, имеющим цель в жизни. Частенько задумывался, конечно, что можно было бы попытаться изменить свой образ жизни, расстаться с алкоголизмом, вернуться к семье. Но это представлялось для него трудной задачей. И оправдываясь перед мучившей его совестью он придумывал предлоги для очередного пьянства, то нельзя было не выпить, важных людей обидишь, то праздник, то у кого-то юбилей, то, то…
Неразвитое мышление его жаждало славы. И он, будучи трезвым, с утра, зачитывал до дыр соответствующие журналы, заучивая буквально наизусть анекдоты, тосты, чужие истории. А будучи пьяным, выдавал прочитанное за свои собственные мысли. Пил он всегда в компании весьма «умных» людей, выпивохнутых журналюг, верстальщиков, типографщиков и прочих. И вечно, над толпой пьяных гуляк звучал приглушенный, осипший от чахотки, хвастливый голосочек Валерки. Почти все деньги, что получал зарплатой, он проедал вместе с сожительницей и пропивал, хотя и перешел в целях экономии на боярышники, что продавались в аптеках по пятнадцати рублей за штуку.
«Медицинский коньяк пьем-с», – говаривал Валерка глупой бабе, та пила и радостно соглашалась.
