Наконец, посреди пьянок он познакомился с одним строителем, мечтавшим поступить в университет, на журфак. И они стали вместе готовиться к поступлению. Самое странное, что Валерка поступил. Самолюбие его было бы страшно уязвлено, если бы не поступил. Товарищ его провалился. Началась другая жизнь. Надо было работать и учиться. Привыкший к алкоголю мозг отказывался так напрягаться. Но все-таки, кое-как, споив по дороге к диплому заочников, своих теперь уже приятелей, Валерка, взял и влюбился. Снова, здорово! Девицу из хорошей, приличной семьи, кстати, свою однокурсницу, он обманул, оплел, женился, родились девочки-двойняшки. Ему с женой, кстати, красавицей с длинными темными волосами, дали трехкомнатную квартиру. Валерка пил, сбегал из дома от нравоучений родителей жены и наконец, совсем сбежал в Ярославль, где после недолгих поисков устроился работать в газету «Юность» и получил койко-место в общежитии. На работе он провернул несколько хитрых махинаций и совершенно перестал платить алименты своим детям, развелся заочно, получил по почте из суда Приозерска соответствующую о разводе бумажку. Заветный диплом лежал в тумбочке. Счастливое пьянство продолжалось. Каждый день под хмельком и никаких нравоучений. Но нет-нет, а тоска грызущая душу докапывалась до каменного его сердца и гнала куда-то, куда он и сам не знал. У него появилась слабость, проходя с работы, по темным улицам, заглядывать в освещенные окна. Чужая жизнь казалась ему, намного лучше, чем собственной, пустой, одинокой.
Вот женщина ходит, баюкает ребеночка, а ее муж половчее укладывает матрасик в детской кроватке, заботливо стелет теплую пеленку. Вот в другом окошке седой, добрый, чем-то смахивающий на Мороза Ивановича, дедушка сидит с внуками на диване и читает им книжку. Детки, человечков пять облапили его и слушают, приоткрыв ротики. Вот еще окно, мальчик играет на скрипке, а женщина, явно мама, слушает, строго сдвинув брови и что-то подсказывает, льется музыка, как хорошо!
Печально ему было брести в одинокое жилище, которое он окрестил для себя «берлогой». Он открывал двери, стоял на пороге, прислушивался, нет, никто его не ждал, не раздавались ничьи удары сердца, кроме его собственного. Он стал вздыхать, томиться и плакать, стыдливо утирая слезы, хотя никто и не видел, некому было глядеть на его слезы, слезы недомужчины. Вот в такие-то минуты тоски он получил письмо от давних своих друзей Соколовых. Поехал, приехал к ним в Кирово-Чепецк и сразу же прилип к их дочери, трехлетней Маше. Видимо, уже больной мозг его обрадовался новой возможности уцепиться за жизнь. И потому-то в Ярославль Валерка вернулся окрыленный, рассказывая всем, что у него теперь есть родная дочь Машуля. Много лет, пока Маша росла, шла в школу, Валерка ездил к Соколовым, мешался там каждую неделю. Чтобы оправдать перед людьми его частые наезды, Соколовы придумали версию, что он родной дядя Маше. Сам же Валерка мучаясь и мучая других, выдумал, кроме болезненной своей любви к чужой дочери, любовь к ее маме Инне Соколовой. Так, по крайней мере он выглядел в ее глазах более-менее нормальным. Инна поверила, трудно не поверить шизофренику, как правило, весьма убедительному. А поверив, она решила забрать дочь и переехать к Валерке в Ярославль, в общагу. Валерка испугался и резко все разрушил, нашел девицу, в которую, якобы, влюбился. Оскорбленная Инна, шутка ли, Валерка разрушил ее собственную семью, муж ушел. Так вот, она стала засылать к нему Машу и ее одноклассников, уже выросших до семнадцатилетнего возраста, которым больной Валерка в свое время также не давал покою, ходил с ними в походы, увлекал бесконечными рассказами. Одним словом, очаровывал бесполезной своей суетливой душонкой, и удавалось же очаровать! Девица, изумленная этими бесконечными наездами, бесконечными расспросами, бесконечным пьянством своего суженого, бесконечным потоком любовных писем от тоскующей Инны, сбежала наконец. Вот тогда-то и появилась бомжиха, зечка, которая служила ему наподобие рабыни. Она его страшно боялась, боялась умереть с голода на улице, боялась побоев буйного сожителя и потому, дабы смягчить деспотический нрав Валерки стала звать его «Валерчкой» и только еще не приседала в испуге от взгляда его мутных злых глаз. Он постоянно бывал пьян или слегка пьян, и вел себя выпившим неестественно возбужденно.
Вполне мог привязаться к любому прохожему и с перекошенным от злобы ртом схватить за волосы женщину, сказавшую ему что-то резкое.
