– Большую люстру пока не починили. Все ждем электрика. За́пил, говорят… – сторож запнулся, кашлянул от неловкости, но тут же нашелся: – Ладно, не буду вам мешать. Все вроде и так видно. Зовите, если что.
Поддерживаемый Иваном под локоть, Олег не спеша направился к сцене. Ряды бежевых кресел сейчас, в отсутствие публики, сложившие сиденья вертикально, напоминали педали и клавиши какого-то неведомого инструмента из страны великанов. Кто-то скоро здесь появится, начнет на них нажимать, загудят звуки, скорее всего похожие на органные.
Освещение в зале было ровно таким, каким его устанавливали для прошлых концертов. Олег вдруг так отчетливо вспомнил те дни. Вот здесь, у ближней к сцене двери, обычно стояла инвалидная коляска кавторанга. Рядом с этим же входом в тот первый вечер появилась неожиданно приехавшая мать. Он и теперь видел, с каким энтузиазмом она аплодировала ему после бисов и как блестели в полумраке ее глаза.
Пустой зал шумел, как сухая морская раковина. Ножки рояля, похожие на гигантские пешки, оказались у Олега прямо перед глазами. Чтобы подняться по боковым ступеням, ему требовалось собрать все свои силы. Вцепившись в спинку крайнего сиденья, Олег долго смотрел себе под ноги. Справа в серо-бежевом с пыльными прожилками паркете отсутствовала одна плашка. Собственный ботинок показался ему вдруг каким-то огромным черным тараканом.
Поручней у лестницы на сцену не было. Видимо, так и задумывалось с самого начала: школьники взбегали весело и бодро, студенты, заряженные молодостью, не нуждались ни в каких опорах, любой артист, выходивший на публику, имел по определению неплохую форму, ну а уж старичок, движимый вдохновением, всегда найдет помощника-энтузиаста.
Олегу эти пять высоких лакированных ступеней, отражавших его ноги в виде нелепых углов, дались нелегко. Иван, конечно же, топтался тут же. Но никогда еще Олег не испытывал такого изнеможения. И дело было не в ослабленных мышцах или абстинентном синдроме в целом. На плечах висела неподъемная тяжесть счастливых воспоминаний. Эта сцена давно стала для Олега местом силы и истины, а вот сегодня – еще и личной Голгофой.
Наконец он преодолел подъем. Как мог, распрямился. Первое, что увидел, – астры на опущенной крышке рояля. Чернильные и красные цветы были похожи на те, что росли на клумбе перед клубом – такие же сырые и уставшие. Подойдя к роялю, он машинально потянулся поднять клап, но тот не поддался. Инструмент был закрыт на ключ. Олега буквально пронзило – это был тот самый рояль из его сна. Видавший виды «Красный Октябрь» напоминал лакированный гроб. Олег отпрянул. Только теперь он заметил, что вдоль рампы разложены такие же полуувядшие цветы, и в тот же миг отчетливо ощутил, что под черной тяжелой крышкой рояля лежит он сам.
Этого не может быть. Но именно это с ним и происходило прямо сейчас. Олег стоял как парализованный, не в силах сдвинуться с места. В глубине сцены громоздилась какая-то пирамида, накрытая запыленной серой тканью. Олегу вдруг показалось, что там, под складками, – тарные ящики с водкой. Внутри все похолодело, и в этом вселенском холоде застыл, как во сне, крик ужаса, который никто не мог услышать.
Сквозь пелену невнятного гула он различал свое имя.
– Олег Владиленович, Олег Владиленович, – кто-то тянул его за руку, – нам пора…
Он поднял голову. Старая хрустальная люстра, где не горело ни одной лампы, расплывалась в глазах, будто тусклая туча. С потолка поплыли сероватые хлопья… Неужели снег? Опять как во сне. Хлопья щекотно и холодно трогали лицо, попадали в рот – соленые на вкус, они напоминали слезы. Возможно, его собственные…
Наконец он перестал сопротивляться, позволил чьим-то назойливым рукам стащить себя со сцены.
Хлопья падали медленно и беззвучно. В затемненном зале сквозь пелену то тут, то там проступали люди. Олег узнал Аллу Ильиничну, сидевшую со своей неизменной спутницей. Как же ее имя? Инна? Ида? Обе в черных платьях. Поперек колен у них лежали такие же, как на сцене и на клумбе, астры. На их морщинистых личиках дрожали смущенные улыбки. На воротничках слезились крупные броши.
Чуть дальше Олег увидел фронтовика – тоже в черном и тоже с цветами. Старик, как всегда, излучал суровость и решительность. Гладиолусы у него в охапке выглядели как боекомплект. До последних рядов свет почти не добирался. Снег покрывал чьи-то опущенные плечи, смазывал лица. Все это Олег уже видел – в том же сне.
Но почему они сегодня все здесь? В такой ранний час? Все в трауре, сидят смиренно, глаза вниз, у всех несчастные цветы. Как будто на церемонию прощания пришли. И этот снег все гуще и гуще. Видно, крыша прохудилась, а мастер зáпил…
