Появлялся Николай Сергеич. Или это опять был сон. Ветеран что-то говорил о вреде пьянства. Конечно же, Олег соглашался со всеми доводами фронтовика, он ведь так его уважал.
Несколько раз он наблюдал за спускавшейся по лестнице Марго. Она была в золотистом, как будто из ткани покрывала, нарядном платье, на высоких каблуках. Он так отчетливо видел ее тонкие щиколотки, когда-то сводившие его с ума. Марго тоже ему выговаривала насчет его состояния и перстня, который он так ей и не купил. Он кивал в ответ и тоже соглашался, и был готов на все, лишь бы его оставили в покое. Для него теперь это главное. Олег все чаще ощущал себя в центре огромного, бесконечного пустого шара, который был и временем, и вместе с тем вселенной.
Как-то, очнувшись, он услышал знакомые звуки на кухне. Из крана лилась вода, гремели кастрюли. Господи, неужели мать? Только не это. Но в гостиную вышел молодой человек, показавшийся Олегу смутно знакомым: нос картошкой и монголоидные скулы. Как будто так и надо, он принялся собирать пустые бутылки по комнате.
– Ты кто?
– Я Иван. Не помните меня?
– Ты что тут делаешь? – Олег всмотрелся в его лицо и сообразил, что тот напоминает ему Ельцина, как если бы тот был молодым мужчиной.
– Вы же видите, убираюсь. Сейчас буду вас отмывать.
– Да пошел ты…
Олег закрыл глаза. Ему вовсе не хотелось, чтобы кто-то суетился перед ним, да еще и тормошил.
Но его уже вели по змеевидному коридору, ставили раздетого в душ и намыливали мягкой душистой мочалкой. Олег не мог долго стоять на ногах и буквально стек по стенке кабины на дно. Так и сидел, скрючившись под струями воды, пока непонятный Иван смывал с него все, что накопилось за эти дни, и окатывал теплой водой со всех сторон, спуская в сливное отверстие весь морок и наваждение.
Проснувшись, Олег не сразу сообразил, где он. Обвел взглядом комнату, погладил ладонью белую подушку, простыню. В комнату матери он не заходил давно, поэтому и не узнал: дверь сюда обычно была прикрыта. И сразу смутно вспомнились летние дни далекого детства. Тогда это была спальня родителей. Две казенные, суровые на вид, деревянные кровати с жестяными инвентарными бирками в изножьях стояли тогда вместе посреди комнаты – как будто часть спального гарнитура. Когда отец умер, мать все переиначила. Свою она поместила в угол ближе к окнам, отцову – у двери, как запасную, гостевую. На ней-то и обнаружил себя Олег.
От свежего постельного белья шел какой-то цветочный аромат. Лаванда? Этот запах едва уловимым шлейфом всегда исходил от вещей матери, от нее самой. Олег вдруг ощутил себя ребенком. И хотя дурнота во всем отравленном теле никуда не ушла, а голова была словно набита мокрой ватой, сквозь эту болезненность едва просачивалось и сладко ныло нечто новое, что Олег так боялся спугнуть. С ним явно кто-то нянчился, и довольно давно. И самое главное – Олегу это нравилось.
Он закрыл глаза и замер. Было бы так всегда: он в чьих-то надежных руках и можно ни о чем не беспокоиться. Как в детстве – какой-то большой и сильный взрослый знает, как надо все делать, и можно ни о чем не думать, ничего не бояться. Олег вспомнил, как они с отцом любили играть в космонавтов – отец возносил его под потолок, кружил, будто ракету, по комнате, то поднимая, то опуская хохочущего пилота. Дух захватывало, но страха не было. Отцовские руки держали крепко.
За медленно открывшейся дверью показался поднос, на нем заварочный чайник в крупный красный горох и огромная кружка с надписью "BOSS", а следом, придерживая локтем створу, тот, кто все это нес. Этого молодого Ельцина Олег уже видел.
– Чай… и бутерброды. – Ельцин поставил поднос на столик матери у зеркала и уже двигал поближе стул.
– А покрепче ничего не нашлось? Пива хотя бы. А вообще-то мне надо в туалет.
Олег с трудом опустил ноги на вытертый, но по-прежнему ярко-красный коврик с причудливыми восточными завитками. Долго сидел, обнимая себя за похудевшие плечи, мотал головой и то закрывал, то открывал глаза.
Попытался встать, но качнулся и чуть не упал, ухватившись за изголовье кровати. Подскочивший Ельцин поддержал Олега и ловко накинул на него джинсовую рубашку.
Пока Олега вели по коридору к туалету, пока он брел обратно, через гостиную, присаживаясь в изнеможении то на диван, то на кресло, он никак не мог узнать свой дом.
