Раскачиваясь влево-вправо, потусторонец понемногу продвигался вперед, и это не ускользнуло от внимания Полины. Внезапно она почувствовала, что ток энергии в руке снизился. Золотые нити, будто устав ждать, начали затухать. Раньше такого не случалось. Впрочем, прежде Полина никогда не сдерживала их так долго. Увидев призрака, она пускала в ход оружие. Даже пассажирам, которых можно было одолеть без помощи руки, нередко доставалось по лучу или парочке.
Гниль подтвердила Полинину догадку: не Ромаша и не его супруга задушили рыжеусого. Похоже, это сделал Многоликий. Он пришел в дом с привидениями, заманил туда следователя и велел хозяевам не убивать его – так как хотел сделать это сам. Полина нахмурилась: ерунда какая-то. Потусторонцы не будут слушаться человека, если тот, конечно, не угрожает им расправой. Многоликий сумел запугать их. Вероятно, у него есть для этого средство.
А еще эти вырванные глаза…
Загадка сгустилась, как туча. Только одно оставалось очевидным: Многоликий был человеком. Иначе не смог бы побывать и за городом, и на крыше Васильевского острова.
– Расскажи, что здесь случилось, – потребовала Полина. – Все, что знаешь о Многоликом.
– Не-ет, – напряженно протянул призрак, – ты первая.
Полина поморщилась, чувствуя растерянность и раздражение. Вести переговоры с потусторонцами она не умела. Не продолжать же, право, как заведенная: «Нет, вначале ты!» К тому же Полина ничего не знала о Многоликом, но не спешила признаваться: неизвестно, как на это отреагирует гниль.
Можно решить все привычно: оглушить, лишить сил и посмотреть, будет ли призрак упорствовать дальше. Полина слегка тряхнула рукой, приводя ее в чувство, и от гнили не ускользнуло это движение. Левая сторона рта оскалилась, взметнулись волосы-змеи. Воздух наполнился удушливым напряжением. Полина изготовилась.
– Пис, ч-чувак. К-клевое у тебя «море разливанное», – раздалось сзади.
Йосин голос дрожал, а сказанное, очевидно, было бредом насмерть напуганного человека. Сленговое словечко «клевый» Полина знала, но при чем тут море? Что ж, не каждый разум способен выдержать встречу с потусторонцем.
Слова компаньона, безвременно сошедшего с ума, подействовали на призрака удивительным образом. Он застыл, повернул к Йосе голову и слегка обмяк. Пропал оскал, волосы покорно улеглись на плечи. Даже тьма в глазах стала мягче и светлее, будто ее заволок туман.
– Клевое, – повторила гниль. – Сам распарывал и вшивал клинья.
– Там цветы на вставках? Незабудки?
– Не видно уже, но это ландыши. – Призрак провел по штанам снизу вверх и коснулся пояса. – А тут ксивник был, из мешка из-под картошки, но сгнил.
– А я шить не умею, только вот, – вжикнула молния, – акрилом нарисовал.
– Ка-айф.
– Ага.
Не выдержав, Полина бросила взгляд через плечо. Йося стоял в расстегнутой куртке и показывал призраку пацифистский символ, изображенный на футболке. Лицо у компаньона по-прежнему отливало вечерней синевой, но в глазах не было прежнего ужаса. Если бы Полину спросили об эмоциональном составе его взгляда, она бы сказала: двадцать процентов страха, двадцать – сомнения и шестьдесят – решимости. Совсем неплохо для того, кто впервые столкнулся с потусторонцем.
– Вообще, мы искали вот этого чувака, – Йося указал рукой на труп, – и не ожидали, что встретим тут тебя. Ну, я точно не ожидал. Но, как пел Скотти, «you're gonna meet some gentle people there».
Во тьме глазниц шевельнулось узнавание, и звук просочился сквозь ребра: «If you're going to San Francisco»[6].
– Нам бы понять, что с ним случилось. Поможешь? А потом мы тоже инфой поделимся. – Компаньон бросил вопросительный взгляд на Полину, и она кивнула.
Покачиваясь из стороны в сторону, призрак заговорил:
– Тот, у кого много лиц. Многоликий, как сказала герлица. Он убил толстобрюхого.
– Почему? – спросила Полина.
– Не знаю, – выдавил потусторонец. – Многоликий ненавидел его, и было за что. Думаю, было. – Он медленно кивнул. – Толстобрюхий делал плохие вещи. Не знаю какие, но чувствую: мерзкий был тип. Эта мерзость, его мысли, чувства… его поступки… они-то и пробудили меня. Почему нас притягивает все безобразное? – с философской задумчивостью пробормотал он.
– Как Многоликий попал на крышу? Фотограф впустил его?
Сплющенная голова нервно дернулась, и остатки кожи на лбу пришли в движение: казалось, призрак нахмурился.
– Многоликого не надо впускать, он приходит сам. Куда хочет, когда хочет. Он свободен. – Тьма в глазницах сгустилась. – Я хочу быть как он. Стать как он.
Полина почувствовала, как напряжение сковывает плечи и ползет дальше вдоль позвоночника. В желудок будто упала гиря, вторая, чуть меньше, опустилась на лоб. В левую руку вернулся холод – и закрутил, задергал изнутри. Все, что сказал призрак, вело к короткому, простому и невозможному выводу.
Многоликий не человек.