Полина трижды обошла сад, внимательно приглядываясь к редким посетителям сквозь первую, слабую зелень. Время перевалило за полдень, но Губернатор не появился. Мог ли он узнать, что Полина рассказала о встрече Ипполиту Аркадьевичу? Если только от него самого. Или от кого-то другого, кто был в квартире, подслушал их разговор и…
Полина нахмурилась, заметив в собственной голове бледную, неприятную и надоедливую, как моль, мыслишку. Когда тебе много раз повторяют, что кого-то любят или ненавидят, ты принимаешь это за чистую монету. Подтверждений нет, только слова, а они, кому бы ни принадлежали, не обладают вещной неоспоримостью. Монетку можно взвесить в руке, куснуть зубом, бросить в фонтан, но слову можно лишь верить. Так ли Йося ненавидел Губернатора, как хотел показать? Полина мотнула головой, отгоняя налетевшую моль, пока она не проела дыру в мозге. Рука выбрала Йосю, а она не могла обмануть и подсунуть шпиона.
Губернатор все не попадался на глаза. Ни подле дворца, ни возле пруда. Тут Полина поняла, что не осмотрела остров. Здесь их было три, но только к одному, самому крупному, вел мостик. Что ж, Губернатор вполне мог выбрать место поуединеннее.
Миновав деревянный настил, Полина двинулась по круговой дорожке. Взгляд скользнул по соседнему клочку земли. Ноги вонзились в гранитную крошку, а затем перемахнули низкую оградку и принесли к самому краю берега: еще сантиметр – и соскользнешь в воду. В голове с грохотом обрушилась единственная версия. Там, на другом острове, находился предполагаемый убийца. Он был мертв.
Губернатор лежал под деревом, лицом вниз, заваленный сухими ветками, – словно кто-то подготовил тело для ритуального сожжения. Полинина рука скользнула в сумочку, поискала бинокль, но нащупала лишь ребристую ручку макарова. Досада колупнула грязным ногтем. Конечно, Полина и так видела мертвеца и не сомневалась в его личности, но детали скрывались от взгляда. Одна, самая важная, деталь. Есть ли глаз в ладони?
Сняв перчатку, она пощупала воздух. Ледяные искры витали в нем, но почти не тревожили руку. Никаких осколков или ножей, игл или крюков. Слабые призрачные следы вились над водой, не затрагивая сушу. Странно, непонятно. Потустороннее присутствие походило на застарелые брызги крови на обоях: когда уже не поймешь, что перед тобой – отметины жестокой расправы или лепестки выцветшей на солнце бордовой магнолии. Полина посмотрела по сторонам – никого, и пригляделась к пруду.
В темной зелени воды она увидела только свое отражение. От пруда пахло смирением водных растений: быть осклизлыми, вызывать отвращение, но жить, несмотря ни на что.
Рискнуть ли?
Возможно, потусторонец, обитавший тут, давно сгинул. Сам по себе. Такое бывало.
Еще раз оглядевшись по сторонам, Полина опустилась в пруд. Ноги коснулись вязко-скользкого дна, и мокрый холод пробрался под одежду. В голове, пока она рассекала студеную и густую воду, звучало: «Под нависшей листвой, над прозрачною тихой водою приютилась русалка – манит головой: „Поиграй-ка, боярин, со мною!“».
Считалочку придумал папа, чтобы Полина не заблудилась в трех соснах – не запуталась в пяти пальцах. Он волновался, когда готовил ее к первому убийству. Тогда Полина думала, что папа переживает за нее. Теперь понимала: он тревожился, что все сорвется. Ему нужно было уничтожить того призрака. Очень, очень нужно.
Зачем? Чтобы никто больше не узнал, как вернуть к жизни потусторонца? Или дело было в ангелах? То ли от холода воды, то ли от всего в целом Полинина голова остыла и прояснилась. Папа писал, что создал ребенка-оружие для защиты, но даже в скрытых документах он не был до конца откровенен. Главной целью всегда был сектант. Оружие должно было выстрелить один раз и, возможно, сгинуть вместе с мертвецом. Не сгинуло.
Вот для чего она появилась на свет: чтобы убить того, кто выдал рецепт ее создания. А потом… Потом просто осталась, и папа придумал для нее новую функцию: пытать и разрывать.
Выбравшись на берег, Полина отжала юбку и опустилась на колени перед Губернатором. Снова пощупав воздух, удостоверилась: бывший заказчик не вернется. Не то что Павла Геминидовна.
Сверху задорно крикнула чайка, и ветер, смешанный из тепла и света, мягко тронул Полину за лицо. Внезапно подумалось, что дух Губернатора, выпорхнув из тела, узрел невероятную красоту: палевые треуголки кварталов, золотые шпажки шпилей – Адмиралтейства и подальше Петропавловки – и царскую золотую шапку Исаакия. А если дух пригляделся, то наверняка заметил и притаившуюся во дворе на Московском церквушку, и багряную башню с «ласточкиными хвостами», и неистребимые осколки Сенного рынка с чайханами и фруктовыми прилавками, и все житейское, ненарядное, скрытое, но живое. Наверное, потому-то Губернатор и не захотел возвращаться. Знал: если станешь потусторонцем, придется сидеть на привязи. Ему хватило ума, чтобы понять: призрачная жизнь будет совсем другой, чем та, которую он утратил.