– Не обманывай себя, это опасно. Говорят, на смертном одре приходит озарение, и ты захочешь встать и крикнуть: «Вернись, жизнь! Я делал все не так!». Но, увы, никакое чудо не спасет, никакой Бог не вернет бессмысленно прожитые лета. Послушай меня, прошу, заклинаю, покинем эту обагренную кровью и опаленную огнем землю и отправимся туда, где горит новый свет. Там нет церквей и инквизиции, только бесчисленные леса и прозрачные воды, в волнах вод тех не плавают истерзанные трупы, кого объявили еретиками.
– Европу поразила страшная чума – схизма, – сказал он, стараясь сохранять стойкость. – И все оттого, что слишком многие мыслят, как ты. Господи, прости ее, безрассудную!
Михаль отвернулся к окну и, крестясь, в полный голос стал читать молитву.
– Кальвинисты, лютеране! – с презрением перебила его Мадлен. – Они такие же лгуны, не пошли дальше того, что перестали морочить головы простому люду латынью и избавили Святое Писание от тех мест, которые поддерживают власть Рима, но мешают их собственной. Но что с того? Ведь, как умело пишутся законы кучкой тех, кто играет нами, что шахматными фигурами, минуя всяческие правила. Твоя молитва лишь сотрясает воздух… С молитвой на устах все чаще совершаются самые страшные грехи. С молитвой на устах несчастные признаются в нелепостях о сговорах с дьяволом, когда им дробят кости и палят волосы. С молитвой на устах ты везешь меня в самое сердце ада, чтобы сделать рабыней плотских утех самого добродетельного из добродетельных во всем католическом мире!
Михаль невольно обернулся.
– Что за религия, низвергающая жизнь в пропасть ада, но превозносящая мертвых? – продолжала Мадлен. – Много ль известно тебе святых, получивших канонизацию при жизни? Большая часть этих несчастных, чьи имена волей сильных мира сего попали в анналы церковной истории, были загублены и уничтожены, и только после этого провозглашены святыми. Мы верим в Господа, который дал забить до смерти своего сына, мы верим в сына Господа, который равнодушно отнесся к собственной участи, дабы сделать то, что, по сути есть, увы, сомнительная услуга. Искупление чужих грехов плодит беззаконие. Отнимает силы, заставляет верить в то, что придет Мессия и спасет. В то время как, единственный спаситель себе – ты сам. Учение Иисуса перекроили и извратили, из него самого сделали чтилище, возвели идолопоклонничество в степень высшей божественности, в то время как одна из заповедей гласит, не сотвори себе кумира. Любые рамки и формы – это насмешка над истинной верой. Вера сама должна зажечься в сердце, подобно Вифлеемской звезде, в сердце каждого новорожденного и не погаснуть со смертью, ибо душа – бессмертна, она лишь воплощается, когда истлеет предыдущее тело, понимаешь? И ничто не воспрепятствует этому, это закон Природы, это Божий закон, а Любовь – огонь, который позволяет душе не рассеяться в бесконечном пространстве. Любовь – это такая сила! О, ведь Иисус говорил, что Любовь и есть Бог. А христианство не имеет ничего общего с Любовью, а значит ничего общего с Богом – это лишь механизм, построенный на корыстолюбии и стяжательстве, умело запущенный благодаря случаю. Иисус – пример загубленной жизни, и ей суждено было стать первой жертвой этого механизма, благодаря сему ужасному событию он был запущен. Нескольким коварным умам пришло озарение – сколь велика сила сострадания, жалости и страха, и тотчас эти простые человеческие чувства стали теми веревочками, что превратили человечество в толпище послушных марионеток. В течение долгих столетий и поныне продолжают дергать детей Создателя за нити, заставляя плясать так, как того желают они. Вот истинное лицо христианства! А Истинной Вере нет нужды в каком-либо обличии. И нет нужды искать смерти, дабы обрести Рай. Ибо единственный закон Божий – это самосовершенствование. Ради того Создатель трудился целых шесть дней, создавая Землю, дабы ее населяли лишь сильные, любящие жизнь, что он подарил, и благодарные за его труд существа.
Последние слова она едва ли не прокричала, голос ее дрожал от негодования и скрытой муки, очевидно долго ждавшей выхода.
На этот раз Михаль поддался, в сердце его закрались подозрения.
– Что ты такое говоришь? – проговорил он настороженно. – Твои слова напоминают мне труды Лютера. Где ты начиталась подобной ереси?
– Я пришла к этому раньше, чем научилась читать. Еще в Гоще я испытала сомнение в правдивости некоторых мест библейских преданий, рассказанных мне матушкой. Проведя семь лет в святой обители, я постигла всю сущность веры, что мне навязали силой.
– Теперь-то ты должна быть довольна, что сделаешься одной из приближенных французской герцогини.
– Все не так, как тебе описала мать-настоятельница. Да, письмо действительно написано рукой Анной д'Эсте – герцогини Немурской – матерью лотарингского дома, как ее называют. Но мало кто знает, что она в тайном сговоре с испанским монархом. Случайно или намеренно она открыла… ему…
Мадлен вдруг замолчала. Опустив голову, она погрузилась в раздумья, вероятно, подбирая нужные слова, но Михаль вспылил:
