– Если бы тебя кто слышал! Боже, какой позор… Ты, должно быть, голову позабыла в монастыре.
– Уж, поверь мне, Михалек, – прервала девушка молодого нравоучителя, криво усмехнувшись, – как раз голову я успела прихватить с собой, чего не скажешь о моей добродетельной, девичьей чистоте и душе. Все это у меня отняли служители Господа и Церкви. А мадам Монвилье – развратница и самая настоящая сутенерша! Курва, здзира! Она дает прекрасное образование в своем пансионе девицам из родовитых семей и те не жалуются, ибо более благостного и раздольного места не найти. Но среди графинь и принцесс есть девушки низкого происхождения, все они как на подбор редкие красавицы, ибо гонцы матери-настоятельницы отдают годы поискам таковых. Их родители рады были избавиться от нахлебниц, и им невдомек для чего Китерии нужны эти несчастные…
Когда мне исполнилось одиннадцать, произошло нечто, из-за чего я навеки потеряла сон, и что полностью изменило меня. Ты узнаешь причины моим странным суждениям.
В один из вечеров, после трапезы я почувствовала сильную головную боль и слабость. Через несколько минут сознание меня покинуло. Но не совсем. Я не могла двигать руками и ногами, чувствовала, как внутри все пылает и видела лишь, словно сквозь пелену густого тумана – только чьи-то силуэты, тени. Меня подняли и понесли, затем уложили на холодную гладкую поверхность – это были плиты в храме… Множество зажженных свечей, отдаленный аромат ладана… На полу лежали еще несколько девушек. Пользуясь нашей беспомощностью и отрешенным сознанием, темные тени касались самых потаенных уголков наших тел, осведомляясь ежеминутно: «Еще? Еще?..» и заставляя содрогаться от сладостных и греховных мук…
На следующий день, с торжественными лицами и ласковыми улыбками на устах монахини возвестили нам, что на нас снизошла Божья благодать, что святой дух выбрал нас, дабы преподать особый урок… Все эти прикосновения принадлежали ангелам, каковые желали подготовить нас к ласкам будущих мужей, к зачатию и родам.
Так повторялось несколько раз. Я была готова расстаться с рассудком, едва не поверив в подобный бред, пока меня не осенило, что монахини добавляют в еду небольшую дозу спорыньи, которая в больших количествах может вызвать лихорадку Святого Антония – недуг характерный всеми симптомами, каковые испытывала я и те девушки, что стали моими товарками по несчастью. Я тщательно опросила каждую, что те чувствовали, и не осталось никаких сомнений – нас опаивали обыкновенной спорыньей, чтобы лишить воли и вызвать галлюцинации. Каждый раз, внушая нам, что ангелы спускаются с небес, дабы доставить нам удовольствие, они добились того, что мы стали видеть светящихся небожителей, хотя на самом деле это были сами монашки, которые с утра нам преподавали уроки благочестия, а ночью утоляли свою похоть на наших телах. О Михалек, на какие только тяжкие не пускаются божьи затворники, на что только не идут, чтобы утолить заложенную в них природой жажду продолжения рода. В долгом воздержании они дошли до потери рассудка. Не так ли, Михаль? Не так ли?
Михаль отпрянул. Мадлен прильнула к его плечу и продолжила, обдавая щеку горячим дыханием. В ее голосе звенели едва сдерживаемые слезы.
– Китерия способствовала тому обряду. Избранные девушки в ее глазах и глазах остальных монахинь все равно уже являлись падшими, ибо нам именно эта участь и предназначалась. Отчего же не воспользоваться за неимением любовников мужского пола, девицами рожденными для греха? Воздержание и затворничество способствовало таким ухищрениям, о каковых трудно говорить вслух без содрогания. Причем доминиканки с легкостью оправдывали свое поведение, объясняя, что содрогание плоти, пылающей в огне вожделения, предается очистительной процедуре гораздо более мучительной, чем очищение огнем. И редкий праведник готов к таковым мукам.
Мать-настоятельница не зря затеяла этот балаган, она имела цель разбудить в нас самого древнейшего из демонов, который и толкает на грех. Так из нас легче было бы воспитать блудниц – лишь посеяв зерно любострастия в мозгу каждой, призванной спустя некоторое время отправиться в мир, исполнять роль крючка для какого-нибудь несчастного министра или непокорного феодала.
Михаль слушал молча, с широко раскрытыми от удивления глазами, и слова «это ложь!» застыли на губах.
