– Если все это правда… – дрожащим от волнения голосом наконец произнес он. – Если все, что ты говоришь, – правда, что же нам теперь делать? – И тотчас ответил сам: – Ехать домой, в Гощу. Ты останешься там. А я вернусь сюда и…
– Нет! Только не домой! – вскричала Мадлен. – Это опасно… Они найдут меня там, и тогда не миновать нам обоим… и нашей матушке смерти. Настоятельница отпускала меня с большим трудом – она подозревает, что я обо всем догадываюсь, и не скрывала того, что желает, чтобы смерть прибрала меня к рукам. Тебе и не представить, сколь глубоко болото, в котором они увязли! Но поделать ничего не могут – если я сгину в пути, герцогиня, верно, потребует другую девушку. Матери настоятельнице придется умертвить всех избранных пансионерок, чтобы уничтожить следы ее тайной деятельности. Моя задача – сыграть перед его величеством безупречную праведность… Возможно, подобно Орлеанской Деве, мне придется доказывать свою непорочность, олицетворяющую воспитанниц монастыря благословенной Марии… Я должна сделать невозможное, чтобы отвести все подозрения от королевы, настоятельницы, от пансиона. В противном случае, инквизиция сравняет его с землей.
– Безумие! Проклятые французы! Нехристе! – вскричал Михаль. – Как же быть? Как же быть?
– Настоятельница снабдила тебя кучей пропусков… Нам стоит добраться до Нанта. А там, на Луаре столько суден!.. Решение найдется на месте.
Михаль откинулся на скамейку и сжал руками виски.
III
. Вера в Господа против веры женщине
К вечеру следующего дня путники достигли ворот Тулузы.
Михаль предоставил городской страже пропускные бумаги, и экипаж беспрепятственно въехал в город. К их услугам была лучшая гостиница, сытный обед и постели столь мягкие, что Мадлен и не поверила сразу в существование эдакого числа перин. С необъяснимой нежностью в сердце он глядел на то, как сестра, смеясь, обнимала подушку и рассказывала, что в монастыре девушки спали на прохудившихся соломенных матрасах, от которых на утро ломило спину.
Но едва родившаяся улыбка на губах Михаля померкла. Он нахмурился и вышел.
Целую ночь молодой послушник не сомкнул глаз. Сомнения и угрызения совести душили его. Верить, или не верить Мадлен? Признать чудовищное откровение правдой – значит признать духовенство лживыми попами, способными на самые гнусные деяния. А ведь он был без пяти минут одним из них, и не мог отречься от той жизни, что выбрал себе доброй волею. Михаль и раньше слышал рассказы о чудовищном разврате, которому предавались монахи, об обмане на какой пускались, чтобы завладеть тщедушной жертвой, безгранично верившей в их праведность. Таких всегда карали, таких всегда наказывали, ибо лживая святость, порок и распутство должны быть наказаны! Но встретившись с этим лоб в лоб…
Промучившись в стенаниях до самого рассвета он наконец рухнул на постель и проспал до обеда.
А едва продрав глаза, тотчас поспешил к Мадлен, и, как будущий бенедиктинец, обрушил бурю негодования на бедную девушку, осудил в том, что та проявила слабость и, не выдержав всех невзгод, принялась хулить Господа, более того – отвергать его существование.
– Иди в ближайшую церковь и исповедуйся, – гневно бросил Михаль. – Пусть нехристям из Пруйля достанется по заслугам!
– О Михалек!.. – рыдая, взмолилась Мадлен. – Я не смогу!
Она стояла на коленях, простирая руки. Лицо бледно, а распустившиеся локоны в свете пробиравшихся сквозь окно солнечных лучей придавали вид ангела-мученика. И глаза не чернели, как угли… Точно небо после грозы, они стали как прежде, синими.
– Иди! – почти вскричал Михаль, отталкивая, едва удерживаясь от желания утешить ее. – Иди. Или я потащу тебя к исповедальне силой!
Девушке пришлось подчиниться, несмотря на все отвращение, которое она питала к святым отцам; но сказать ужасную правду она, наверное, не решилась. Михаль даже не спросил ее после об этом. Он знал, что Мадлен смолчит, со сжавшимся в тревоге сердцем внезапно осознав власть пустой формальности веры большинства, да и своей собственной, ибо настоял на своем только лишь, чтобы очистить совесть и душу после соприкосновения с пороком… Точнее сказать, он сам не знал, зачем предпринимает все эти тщетные попытки оставаться глухим к ее мольбам, в то время как все существо его разрывалось от безудержной жажды вырвать несчастную из замкнутого круга смятения и мук.
Солнце закатилось за горизонт, и они покинули город, дабы изведать достоинства руэргских дорог. Там, где кончались алые остроконечные крыши лангедокских ферм, начиналось настоящее путешествие.
