– О, простите… барышня Кердей, – поправил себя незнакомец, в его тоне скользнула неприкрытая ирония; он, как оказалось, отлично изъяснялся по-польски, что удивило Мадлен, но предпочитал в некоторых удобных моментах забывать пару-тройку слов, заменяя их испанскими или французскими, делая свою речь для собеседника малопонятной, путанной, неоднозначной, а порой и вовсе принимающей противоположный смысл.
– Так вот барышня Кердей… сестрица ваша, – говорил он, – лишилась рассудка еще в детстве. И герцогиня – моя хозяйка – приехав однажды в монастырь, воспылала жалостью к ребенку и решила взять ее на воспитание в Париж. Никаких суден и испанских монархов нет. Все это она выдумала. Смешно, не правда? У герцогини она нашла бы хороший приют. Страшно подумать, вместо того, чтобы обрести покой рядом со знатной дамой, которая заменила бы ей мать и стала бы хорошей покровительницей, Мадлен попадет в дом умалишенных.
С минуту помолчав, Михаль спросил, голосом полным тревоги:
– Отчего же тогда мы сразу не направились в Париж?
– Оттого, что ее светлость дожидалась вас в своем особняке на набережной в течение нескольких месяцев – она любит встречать весну здесь. Но вы опоздали и теперь придется ехать за ней в П-а-р-и-ж, – проговорил незнакомец по-прежнему шепотом и по слогам, нарочно издеваясь над несчастным поляком.
Вновь собеседники затихли – верно, Михаль погрузился в раздумья, не зная кому верить. Письмо герцогини, которое всегда было при нем, не содержало ничего кроме общих фраз о желании видеть мадемуазель Мадлен среди своих фрейлин. Ах, он ведь потерял голову в тот день, когда напротив, должен был обо всем расспросить настоятельницу, или, по крайней мере, лучше слушать ее, авось бы что-нибудь понял. Разумеется, теперь он не мог быть наверняка уверенным, что посланник говорит правду, правда его, однако, больше походила на таковую в сравнении с откровением Мадлен, увы, и она это понимала. Вполне справедливые сомнения снедали ее бедного брата – в слишком большое количество подробностей был посвящен этот Фигероа.
– Не понимаю, что вас тревожит? Сарматы странный и недоверчивый народ. Одним словом – варвары, – фыркнул незнакомец. – Ему графский титул на блюдце, а он носом воротит! Однако ж экю герцогини вы не побрезговали. И как поглядеть, увесистый кошель, что утяжеляет ваш пояс, не столь же утяжеляет вашу праведную душу, словно все семь смертных грехов.
– Мессир! – голос Михаля задрожал от гнева.
– Господь с вами, не будьте так серьезны, уберите ваш кинжал. Приходилось мне не раз быть свидетелем того, как монахи умеют обращаться с оружием. Ей-ей, похлеще любого заправского дуэлянта! Да уберите же клинок, будущий граф Кердей, я всего лишь пошутил.
– В толк не возьму, и за что же меня желают возвести в графы?..
– А разве не французский король несколько столетий назад наградил вашего предка лилиями за славные победы над англичанами? И, кажется позабыл добавить и графскую корону. Сию оплошность берется исправить моя госпожа. Доброе дело сделать ей не впервой. Вот увидите сами, как быстро в ваших руках окажется приказ, подписанный самим Карлом Девятым, о возведении вас в титул столь высокий. Моя госпожа щедра на милости.
Мадлен нахмурилась, вновь изумляясь тонкой осведомленности посланника.
– Я должен поразмыслить. Дайте нам время хотя бы на отдых, – почти взмолился Михаль.
– Не смею протестовать. Сколько? День, два?
– Два, – неуверенно попросил Кердей.
Мужчины раскланялись и разошлись каждый в свою сторону.
Дверца экипажа распахнулась, обдав пылающее лицо девушки прохладой. Она успела уронить голову на подушку, притворившись спящей. Тот аккуратно устроился подле нее, Лука на козлах, и они тронулись.
Но проехав не более мили и завернув в одну из улиц, выходивших на набережную, экипаж остановился.
Михаль тяжело вздохнул и, прежде чем встать, поглядел на сестру. Ее лицо было по-детски безмятежно, полный ротик чуть полуоткрыт, дыхание – едва различимо. О, как он не хотел верить словам этого человека! Ощущение, будто они вдруг оказались хрупкими безропотными фигурками в чьей-то таинственной игре, терновой сетью опутало сердце. Почему Господь потворствует изуверам и лжецам?
Еще раз вздохнув, Михаль поднял Мадлен на руки и спустился на набережную. Трактирщик встретил молодого поляка любезно проводив гостей до покоев. Михаль миновал широкую залу гостиницы, деревянную лестницу с перилами отполированными ладонями хозяев, слуг и великого множества гостей этого дома, тускло освещенный коридор со скрипучими половицами. Он нес ее словно святыню, прижимая к груди. «Как я ее отдам? Как?» – одна-единственная мысль терзалась меж висками, точно электрический разряд меж нитью и веретеном.
