Комната, в которую он внес Мадлен, была настолько мала, что в ней с трудом помещались небольшая деревянная кровать, покрытая потрепанным лиловым шелком, низенький резной столик и обитый тафтой в цвет покрывалу пуфик. Однако пространство комнаты не казалось ограниченным из-за широко распахнутого в ночь окна – на нем, словно на полотне, были раскиданы янтарный полумесяц, серебро звезд и темные очертания густой листвы гранатовых деревьев.
Михаль бережно опустил сестру на покрывало и, склонившись, задержал взгляд. Осторожно протянул руку и поправил жесткий воротник. Его пальцы случайно задели нежную кожу ключицы и скользнули вверх по линии шеи, едва коснулись бархатной щеки, розовых губ… И опять забылся, не осознавая, что делает, гладил ее кожу; но внезапно вернувшись на землю, отдернул руку.
Сознание, что близок грех, приводило в ужас, но манило и обжигало.
Он тяжело опустился на край кровати рядом. Вновь его рука потянулась к заветному воротнику, который достаточно было сдернуть, чтобы хрупкий муар треснул и разошелся по всем швам… Но, нет! Нельзя, нельзя! Одно лишь созерцание – усеянная благоуханными цветами дорога к пропасти.
«Отчего я никогда не любил раньше? Отринул такое возможное счастье! – думал он, чуть дыша, вновь продолжая кончиками пальцев обрисовывать линию ее рук и плеч, завитков волос, что выбились из жемчужной сетки легкого головного убора, солнечным потоком разметавшись по темно-лиловой простыне. – Отчего нет более прекрасного цветка, чем она – родная сестра моя? Отчего, Господь, ты так жестоко меня пытаешь? Я слаб, я ниц перед тобой пал, моля о покое, закрыл навеки дверь в прошлое и будущее, посвятив дарованную тобой жизнь служению тебе, а ты, о Господи, посылаешь мне… ее. Зачем? Испытание, кара или благодать? О, сейчас рухнет последняя преграда, тогда конец – начало моего грехопадения. Нет, я погиб, погиб, ибо в помыслах своих согрешил уже тысячу раз…»
Девушка резко вскинула ресницы, и тотчас очарование полусна, в котором пребывал Михаль, улетучилось. Взгляды брата и сестры скрестились: один полный смущения, другой – гнева.
– Кто этот человек? – она поднялась с кровати, скрестила руки на груди и сурово нахмурила лоб.
Несмотря на веющую со стороны реки прохладу тело Михаля воспылало жаром.
Он было открыл рот, чтобы ответить, но в дверь постучались. Вошла хозяйка с широким блюдом в руках, на коем, дымясь и издавая дивный аромат, красовались обещанные пирог с мясом куропатки, паштет и высокий узкогорлый кувшин вина. Михаль проводил женщину задумчивым взглядом и, дождавшись, когда шаги ее увесистых башмаков затихнут вдали коридора, спросил:
– Значит, ты не спала вовсе?
– Спасительная случайность, подарившая мне два дня. Ведь столько ты выпросил у того господина?
– Магдалена! – взмолился Михаль.
– Зачем тебе понадобилось встречаться с этим человеком? Я полагаю, он один из людей герцогини, ведь так? Ты на самом деле не поверил ни единому моему слову. Мой рассказ показался тебе бредом. Решил притвориться и дождаться, когда представится возможность разузнать все от лиц посторонних?
Убедительность слов Фигероа спорила с решимостью и твердостью сестры. Михаль вздохнул.
Он пытался разглядеть тень безумства в сверкающих юношеской яростью глазах. Мадлен сдержанно ожидала ответа, и взор ее был ясен.
– Да, мессир Фигероа – посланник герцогини Немурской, – с опасливостью проговорил Михаль. – И он действительно рассеял все подозрения по поводу судна, должного отправить тебя в Испанию…
– Этот человек не сказал и слова правды! Если бы ты знал истинную его цель… Хочешь знать?
– Магдалена!..
– Королева и герцогиня более чем соперницы, они – главы двух враждующих домов. И дело вовсе не во мне… Мадам Немур в письме дала понять, что королева уступает меня. Настоятельница пришла в крайнее замешательство. Королева совершила оплошность, взяв с собою герцогиню в одно из путешествий по Франции, – та оказалась слишком проницательной, чтобы не заметить существования иного, тайного назначения пансиона. Ни для кого не секрет, что лотарингский дом служит интересам испанского монарха, для которого большой удачей было бы возыметь компромат против французской королевы и, отняв трон у Валуа, передать его Гизам.
Побледнев, Михаль отпрянул от сестры.
– Господь с тобой! О чем ты опять?
– Припомни тот день, Михалек. Мать-настоятельница долго убеждала тебя в счастье, которое выпало мне. Должно быть, ты заметил, в каком волнении пребывала она. Волнение это имело тройное происхождение. С одной стороны, она не могла подвергнуть сомнениям слова герцогини, будь они трижды ложью и страшнейшей ловушкой. С другой – она не ожидала увидеть в твоем лице будущего служителя церкви, которому вопреки церковным законам пришлось чудовищно лгать, вовлекая в заговор столь великого масштаба. С третей стороны Китерия подвергала себя не лучшей участи: даст ли она согласие герцогине, или поступит вопреки ее просьбе. Если до Рима дойдет, какие дела проворачиваются в святом месте, Китерию ожидает более чем смерть, ее ожидает страшная участь. Мне ли тебе рассказывать какая?
