– Пастором будет это небо, эта земля и едва созревшие лозы – потому что все это и есть Бог. Он велит нам любить. Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих…
Она прикрыла веки и прижалась губами к его виску. Михаль уже не владел рассудком. Биение сердца было столь сильным, что, казалось, оно пробило ребра, с болью выпуская светящуюся птицу, так долго бившуюся в груди. Спешно сорвав одежды, тяжело дыша и не прерывая поцелуя, они бросились в горячие объятия друг друга.
И небо вспыхнуло; вспышка молнии прогромыхала над зеленым полотном виноградника, поглощая в языках пламени два слившихся воедино силуэта и благословляя их.
V
.
In
effigie
До предместья Сен-Жак добрались ранним утром в понедельник 6-го мая 1574 года. Это было весьма живописное местечко в окраинах Парижа, с холмами и равнинами, мелким пролеском и загородными усадьбами в ласковом объятии садов. Чувствовалось какое-то сладостное душевное умиротворение при взгляде на эти милые безмятежные домики.
Михаль вел мула Мадлен под уздцы – все это время они прошествовали подобно пилигримам – он пешим, она верхом, в платье пажа, которое удалось раздобыть в Анжере взамен монашеской рясы. Поверх колета, несмотря на жару, девушка накинула некое подобие короткого полу-плаща полу-накидки с высоким многослойным воротником, который хорошо скрывал ее волосы и грудь.
Молодой человек сменил изорванное тряпье на вполне приличный дорожный костюм. Его лицо светилось счастьем, а Мадлен едва подавляла в себе недоброе предчувствие и страх…
Михаль так и не отказался от мысли беседовать с герцогиней Немурской.
Иначе бы они не шествовали по этой дороге, в город, одно упоминание о коем Мадлен обдавало холодом. Тщетно пыталась она уговорить брата не идти в пасть дракона, тщетно ломала руки, увещевая и стеная, тщетно вновь грозилась побегом. Михаль был упрям и безрассуден, – сии достоинства явно преобладали над другими добродетелями Кердеев.
– Ты веришь мне? – отвечал он. – Ни одна слезинка больше не скатится по твоим нежным щечкам. Клянусь! Иначе я не шляхтич, не Михаль Кердей, сын Люцека Кердея и потомок Айдара Гирея! Я верен своему слову и… быть может, теперь жажду отправиться к новой земле поболее твоего. Но негоже оставлять неоконченные дела. Если понадобится, я кинусь в ноги тамошнему королю. Наш предок служил французской короне, а их принц восседает на польском троне… Они не должны забывать этого! Негодяи будут наказаны!
Молча кивнув в ответ столь жаркой отповеди, она все же не оставила надежды отговорить его. В противном случае, впереди их ждут лишь пытки и смерть. Но Михаль слишком крепко верил в правосудие.
А тем временем путники уже давно ехали по дороге не одни. По очереди к ним присоединились пара-тройка экипажей, несколько повозок, тащивших на себе огромные бочонки с вином из Плесси, весело переговаривавшиеся женщины верхом на ослах – видимо парижские торговки, ибо они часто упоминали рынок Шампо. У самых ворот их обогнал всадник на черном иноходце, в длинном плаще с надвинутым по самый подбородок капюшоном.
– Сударь без бумаги? – голос привратника вывел Мадлен из задумчивости.
– Нет, мессир, у меня есть пропуск, – ответила она как можно уверенней, но нежный тонкий голосок, не слишком соответствующий одеждам, заставил солдата усмехнуться.
– Добро пожаловать в столицу его величества Карла Девятого, мессир де Мер, – сказал привратник, когда Мадлен возвратила драгоценный листок бумаги на место в карман, мысленно поблагодарив Гарсиласо за то, что он догадался снабдить ее пропуском.
Кердей удивленно поглядел на девушку и в свою очередь протянул стражнику бумагу.
– А где же ваша сестра? – спросил тот, нахмурившись, ибо прочитал, что путников должно быть двое.
– Она на сносях, вот-вот родит, потому ей пришлось остаться, – нашлась внезапно Мадлен, заметив, что Михаль не совсем разобрал вопроса.
Когда путники немного отъехали от ворот, Михаль остановился, а Мадлен перекинула ногу через луку седла, дабы спуститься на землю.
– Откуда у тебя бумаги? – сердито спросил он, останавливая ее.
Мадлен не хотела рассказывать о Гарсиласо, поэтому пришлось тотчас сочинить историю о монахе, брате Серафиме, в миру звавшемся де Мер, на которого напали разбойники. Якобы именно его ряса и пропуск стали достоянием несчастной беглянки.
– Ведь я убежала от тебя, а присутствие мессира де Мера не скомпрометирует обманутого брата так, как скомпрометирует сбежавшая сестра.
Михаль рассмеялся и обнял колени девушки.
– Любовь моя, Мадлен… – прошептал он, подняв на нее взор. – Ты чудачка!
