Этот невыносимо тяжкий путь под холодным светом ночных звезд, а затем под жарким солнцем, эта бесконечная лента дороги, усеянная следами копыт и тонкими бороздками от колес, стала глубочайшей пропастью меж его прежним существованием и безумством, на которое оказалось способно его сердце – куда более крепкое, чем он думал. Он не искал слов в оправдание, он отдался власти перемен, что произошли с разумом, и более не помышлял проявлять сопротивление силам, захватившим сознание и дух тотчас, как Магдалена, Мадлен явилась в его жизнь. Не в час рождения! Он полюбил ту, что даровала эликсир самой жизни, ту, что была воплощением счастья и отрады, и заставила узреть истину. И раз уж она оказалась связанной с ним столь близким родством… что ж, так даже лучше, ибо нет более глубокого чувства, чем посеянного и взращенного на одной почве.
Порок обернулся высшим благом, чувства приняли иную окраску, все встало на свои места и перестало казаться грехом. Как же он раньше этого понять не мог, как же был слеп и глух? Как же мог миг таинства зарождения любви, миг пробуждения ото сна принять за грехопадение?
Простота и ясность взглядов Мадлен не могли проистекать от заблуждения. Она мыслила, как пророк. Господь послал ему на пути саму Святую ученицу Иисусову, дабы та смогла открыть глаза на свет истины, на свет любви и свет свободы. Он послал ее именно ему, Михалю, за долгие и долгие годы мытарств и страданий, за непрерывные часы моления. Слишком, должно быть, далеко зашли люди в своих заблуждениях, слишком запуталась Церковь. Многое, чему учил Господь, было неверно истолковано учителями веры. Сколько мучительных дней он потратил впустую за подсчетом людских заблуждений, кои действовали лишь по велению природы и ведомые рукой Судьбы, равно как и он сейчас. Как он мог позабыть, что Иисус велел жить в любви, искренней и неприкрытой вуалями лжи и жеманства, столь же не прикрытыми, как тела праотца и праматери человечества в пору, когда те вкушали усладу Эдема. Да и те были сотворены: одна из ребра другого. Нет более священного союза, нежели меж теми, кто возрос из одного семени. Господь был отцом и Адама и Евы, равно как и Люцек – его и Мадлен. Но ведь церковь позабыла, на чем зиждется, возросла к небесам, подобно Вавилонской башне, с вершины ее не разглядеть основания. И чем выше сия башня, тем сложней и запутанней ложь. О, и скольких же подобных ему, заблудившихся в перекрестиях проекций истины и лжи? Сколько храмов возведено, где обитают ныне веровавшие в религию, слишком похожую на христианство, но ложную, исковерканную, искривленную, неверно истолкованную. Сецехувское аббатство и монастырь в Пруйле, должно быть, и были таковыми местами, где дьявол пустил рассаду обмана. О да, такая вера – лишь проказа души…
Шагая, Михаль улыбался, вознося Господу хвалу за чудо-посланницу. И ощущал себя свободным от гнета предрассудков, но в то же время не мог до конца поверить, что в столь короткий срок перевернул свое мировоззрение с ног на голову. Снова солнце казалось ему большим и ярким. А когда солнце большое и яркое, значит, сердце прониклось правдой. Ложь рождает страх и гнет, истина – дарит крылья.
– Что за мысли?.. Я наверное сошел с ума, ударившись!.. Чего только не придумает человек, дабы скорее оправдать себя.
Но тотчас добавлял:
– Нет более святого чувства, супротив того, что пылает в моем сердце. Господи, дай последний знак, чтобы я окончательно уверился в том, что следую путем истины! Помоги же мне отыскать ее – чистейший из источников!
На востоке забрезжил рассвет следующего дня, когда молодой послушник обнаружил, что некоторые следы ведут вглубь виноградника. Двое суток он провел в пути, ни разу не остановившись для отдыха, и в небывалой выносливости он зрел Божье провидение, благоволившее его упорству. Давно он уже должен был пасть мертвым от усталости! И сколь велика была его радость, когда он увидел свернувшуюся клубком прямо у ног мула-чудища, несчастную, как и он, скиталицу.
Мадлен вздрогнула, услышав чьи-то шаги, и поднялась. Лицо ее тотчас озарила счастливая улыбка, которая сменилась выражением ужаса. Но молодой человек, вместо того, чтобы обрушить на беглянку вполне справедливое негодование, упал перед девушкой на колени и, притянув ее к груди, воскликнул:
– О сердце мое, неужели я наконец тебя отыскал!
– Прости, – пролепетала в ответ Мадлен.
– Нет, это ты прости! Прости, моя Мария Магдалена, моя Мадлен! Святая, святая… Я все понял, все осознал… Прости меня, ты была права, а Господь сохранил нам жизни в знак нашей праведности.
По-прежнему осторожно, по-братски он сжал округлые щеки и приблизил к себе ее лицо. Стоя на коленях, прижавшись лбами, они взирали глаза в глаза и улыбались, как младенцы, растрепанные, с ног до головы в пыли и царапинах, но безмерно счастливые.
– Я пойду за тобой, куда пожелаешь… Теперь ты – моя звезда Вифлеемская, Иисус, Богородица и все вместе взятые. Веди, я буду слушаться. Веди меня. Господь наказал слушать тебя!
– Вряд ли найдется пастор, способный осветить наш союз…
