– Как я уже сказал, главная цель игры – уничтожить короля противника. Шах – ситуация, когда король атакован, то есть стоит на клетке, на которую нацелилась вражеская фигура. Если соперник не может спасти его, это называется шах и мат, и атакующая сторона одерживает победу. Однако бывает, что шаха нет, то есть король не стоит на роковой клетке, – но при этом противник не может сделать ни одного хода, который не привел бы его короля на эту клетку; это вынужденная ничья, которая называется патом. В отличие от китайских шахмат, где в подобном случае побеждает последний ходивший, в западных такое положение обеспечивает ничью. Ферзь покрывает и прямые направления, и диагонали, поэтому шансов ненароком запереть короля противоположной стороны в патовой ситуации у него больше. Это очень неприятно, когда у тебя явное преимущество и светит победа.
– И чтобы не упустить преимущество и не прийти к ничьей, можно пожертвовать превращением в самую сильную фигуру?
– Вот именно. Ой, я снова отвлекся…
Я обернулся, чтобы посмотреть на Фан Чэна, подумав, что он мог снова разозлиться, но увидел на его лице шок, словно он только что получил шах в решающей игре.
Это была угловая комната. По обе стороны длинного коридора аккуратно висели более дюжины картин, а под каждой рамой были демонстративно проставлены дата создания и размер холста. По этой причине даже неуклюжая мазня казалась наполненной художественной атмосферой.
Свернув в конце коридора, можно было увидеть небольшой зал квадратной формы. Рабочий стол был завален кистями для рисования, красками и разного рода хламом. На полу валялись холсты, а к углу стены были беспорядочно прислонены деревянные рамы. Хозяин явно не придавал значения порядку. Роскошный солнечный свет проходил через огромное панорамное окно и освещал возвышение над полом.
На возвышении стоял длинноволосый мужчина в картузе, перед ним был установлен мольберт, а чуть поодаль располагалось блюдо с фруктами. Колени мужчины были слегка согнуты, а внимание полностью направлено на угольный карандаш, крепко зажатый в руке. Кажется, уже давно находясь в состоянии полного самозабвения, он даже не заметил прихода гостей.
Я тихонько передвигался шаг за шагом так, чтобы с моего угла можно было увидеть лицевую сторону мольберта. Как и следовало ожидать, в тот момент на холсте были лишь наброски, но общая композиция уже казалась ясной. В центре огромного блюда лежала обнаженная женщина, окруженная различными фруктами, – большие гроздья винограда свисали с ее головы, переплетаясь с волосами. Под правой ногой, поднятой вверх, лежал арбуз. Руки женщины были сложены спереди и держали кругловатый предмет. Сложно было понять, яблоко это или персик. Нижняя часть тела была еле прикрыта, а грудь, наоборот, выпирала.
– Но, – с обидой сказал Дуань Цзюньин, – вчера мне сообщили, что вы заинтересованы в том, чтобы стать моим спонсором.
– Не стоит слишком разочаровываться, – сказал Фан Чэн, похлопывая собеседника по плечу. – Не все спонсоры подобны Тео[73].
Я нахмурил брови – упоминание Ван Гога было лишним. И художник тоже был в недоумении.
– Иначе говоря, хоть у вас и нет художественного таланта, зато, по-моему, есть кое-что другое, во что стоит вложиться.
Это был стопроцентный обман, да еще и не очень тонкий. Однако прикрытия Baixue Group было достаточно, чтобы Дуань Цзюньин слепо нам поверил. Менее двадцати часов назад Фан Чэн воспользовался телефоном в баре «COS» и обратился с этой наглой просьбой к секретарю Мо.
– Кое-что – это…
– Вы еще не поняли? Ваша нынешняя слава – это то, о чем мечтают даже те художники, чей талант намного превосходит ваш. К тому же слава такая вещь… она не бывает хорошей или плохой; суть в том, знаешь ли ты, как ее ухватить.
– Неужели… – Дуань Цзюньин выглядел так, словно проглотил жука. – Неужели вы хотите, чтобы я использовал дело об убийстве отца для продвижения своих картин?
– Это вполне в порядке вещей. Насколько мне известно, ваш брат запросто может так сделать.
– Пожалуйста, не нужно ставить меня в один ряд с этим человеком. Я, может, и произвожу такое впечатление, но как художника себя уважаю.
– Ха-ха, – усмехнулся Фан Чэн, – и это говорит тот, кому не под силу заработать себе на кусок хлеба.
– Я…
– Конечно, вы еще можете получить часть наследства отца. Однако одно содержание этой галереи, наверное, требует немалых затрат, не так ли? Как долго вы сможете это осиливать? Год? Два? К тому времени люди уже забудут ваше имя. И что собираетесь с этим делать?
Дуань Цзюньин был ошеломлен, его лицо под картузом посерело. Как художник, которому никогда не приходилось беспокоиться о средствах к существованию, он, похоже, вообще не задавался этим вопросом.
Фан Чэн знал, что попал в самую больную точку, и не спешил продолжать наседать. Вместо этого взял апельсин с фруктовой тарелки и протянул его мне. Я отказался.
– Это… это… – Дуань Цзюньин заикался. – Пожалуйста, скажите, что мне нужно сделать.
