Покончив с осмотром, он вышел из здания, закрыл входную дверь и, пряча ключ в карман, вдруг ощутил на себе множество взглядов, направленных на него из темноты и удивленно взирающих на этого верного и дотошного слугу многотерпеливого и милосердного министерства. Он неторопливо направился в сторону торгового центра, освещенного множеством неоновых ламп и сейчас довольно многолюдного. Некоторые магазины были еще открыты. В кафе, где он обедал, было полно посетителей, и детишки с криками бегали повсюду. Он заметил, что на сей раз местные люди смотрят на него с симпатией, как будто забыв о своей недавней настороженности, словно с тех пор, как ему вручили ключи от школы, чужой инспектор стал в их глазах пусть временным, но несомненным жителем их поселка. Молхо сел за столик, кивнув окружающим, и темнокожий хозяин тотчас вырос за его спиной — как будто темная тень бесшумно переместилась из одного угла в другой. Как и в прошлый раз, он был небрит и неопрятен. «Моет ли он когда-нибудь руки? — подумал Молхо. — Кажется, он снова хочет угостить меня своим каннибальским лакомством. Но я совершенно не голоден». И действительно, поход к водопаду и долгая вечерняя прогулка как будто и сами, безо всякой еды, так насытили его, что он ничего не хотел здесь пробовать — даже за счет государства. И он попросил просто чашку чая, без сахара. Люди то и дело подсаживались к его столику, дружески улыбаясь, и заводили разговоры, восхваляя его за терпение, за то, что он согласился остаться и подождать Бен-Яиша, который, конечно же, в конце концов вот-вот появится и все ему объяснит, потому что ведь Бен-Яиш старается исключительно ради поселка и его жителей, и поэтому немыслимо представить себе, что Молхо уедет, так и не повидавшись с Бен-Яишем, который будет ужасно сожалеть — и все они тоже, конечно, будут ужасно сожалеть. Потом они принимались осторожно расспрашивать, что этот городской гость думает об уходе нашей армии из Ливана и что, по его мнению, будет с ними дальше, объясняя ему, что вся эта жуткая война началась вовсе не из-за них, пусть он не думает, у них у самих сердце болит за погибших солдат, но, с другой стороны, нельзя все-таки отрицать, что после того, как армия вошла в Ливан, у них наконец стало тихо, вот уже три года не падает ни один снаряд, ни одна «катюша»[16], а что будет теперь, неужели им опять придется жить в бомбоубежищах? Они говорили о нынешнем премьере, и о том, который ему предшествовал, и о том, кто предшествовал тому, и о самых первых премьерах и сравнивали их друг с другом, чем они были хороши и чем плохи, а потом начинали рассуждать о жизни, о мире с палестинцами, интересоваться, откуда прибыли родители Молхо и что это за страна, и Молхо вдруг подумал — смотри-ка, эти люди, оказывается, той же крови, что и я, да и сами такие же, как я, — но тут пришло время вечерних новостей, и все разговоры разом прекратились. На экране телевизора показывали кадры отступления из Ливана — могучие грузовые машины, нагруженные танковозы, — и все перешептывались: слава Богу, что выходим оттуда! Но что же теперь будет с нами? И вдруг в кафе вбежал мальчик с горящими глазами: «Только что позвонил Бен-Яиш! Он уже на пути обратно! Он уже в Акко! Он просит, чтобы гость его подождал!» — И все стали оживленно обсуждать это приятное известие.
