Окно в спальне, в отличие от остальных, было открыто, и прохладный ветерок иерусалимской ночи доносил сквозь него легкий, свежий запах высоких сосен. Молхо глянул на небрежно, наспех застеленную кровать и вдруг почувствовал, что все здесь — подушки, одеяла и даже книги — пропитано густым запахом их нескончаемого распутства. На мгновение он окаменел, но тут же услышал из коридора лязг поднимающегося лифта и торопливо вернулся в гостиную — как раз вовремя, дверь уже открывалась. Яара вошла одна. Она была в клетчатом сарафане, слегка подчеркивавшем едва приметную выпуклость ее живота, в туфлях на низких каблуках и в подвернутых, как у школьницы, белых носках, на голове у нее было что-то вроде чепца, который она тут же сняла и быстрым движением бросила на стол. Ее поседевшие волосы рассыпались по плечам. Увидев Молхо, она покраснела. Она показалась ему чуть старше, чем в прошлый раз, но куда энергичней. Он никак не мог решить, нравится ли она ему. «Ури пошел тебя искать», — сказал он, не зная, должен ли он пожать ей руку. «Наверно, это не так уж и важно», — подумал он, но все же протянул ей руку, к которой она несколько удивленно прикоснулась своей, слегка дрожащей. «Я задержалась у больной, — сказала она, — но мой чемодан уже готов», — и прошла в ванную комнату собрать туалетные принадлежности. «Все в порядке, — сказал вошедший следом Ури. — Вам стоит поторопиться, иначе мы провозимся тут всю ночь. — И, закрыв ее чемодан, вынес его в салон. — Ты ничего не забыла?» — спросил он. «Нет, — ответила она, помолчав. — Хотя постой, а где моя зубная паста?» И Молхо, который нервно прислушивался к их разговору, недовольно сказал: «Мы ведь не в пустыню едем». — «А твоя книга! — воскликнул Ури. — Ты забыла свою книгу!» И она вернулась в спальню, чтобы взять книгу, потом быстро завязала чепец на голове и погасила свет. Ури сказал: «Минутку», — открыл все жалюзи и окна, и Молхо, глядя на огни, густо усеявшие окрестные холмы, сказал: «Я уже совсем перестал ориентироваться в Иерусалиме, столько понастроили новых кварталов, даже не знаешь, где тут евреи, где арабы…» Но никто из них не отозвался, как будто их охватило сильное волнение и они думали о чем-то другом.
Они вышли на улицу. В этих своих религиозных нарядах Ури и Яара выглядели так, что непонятно было, хотят они привлечь внимание к себе, чтобы отвлечь его от Молхо, или надеются, что так им будет легче выскользнуть из здания, которое теперь вновь напоминало наполненную гулом, залитую огнями электростанцию. Молхо открыл багажник и уложил туда ее чемодан, а Ури, который решил проводить их до выезда из города, сел рядом с ним впереди. Яара сидела сзади. В зеркале перед собой Молхо увидел ее лицо, обрамленное чепцом, в полутьме салона оно показалось ему маленьким и серым, и его сердце упало. «Так мне и надо, — с горечью подумал он. — Это все потому, что я не поступаю по собственной воле, а позволяю другим решать за меня». Он медленно подал машину назад, выехал со двора и повернул в сторону выезда из города, к желтой заправочной станции, откуда начинался длинный, петляющий спуск из Иерусалима. Ури медленно выбрался из машины, как будто оттягивая расставание. «Хватит ли тебе бензина?» — спросил. «Да», — ответил Молхо с легким нетерпением. «А где Яаре лучше сесть — сзади или рядом с тобой?» — продолжал допытываться Ури. «Лучше впереди, — ответил Молхо. — Это и удобнее, и безопаснее, так можно будет пристегнуть ее ремнем». Ури открыл заднюю дверцу, Яара перешла на переднее сиденье, и они помогли ей пристегнуться. «Так тебе удобно?» — спросил Ури с каким-то потерянным лицом, и она тепло ему кивнула. «Какая послушная! — восхитился Молхо, но тут же заметил, что ее длинные ноги упираются спереди и воскликнул: — Минутку, я сейчас сделаю свободней!» Он наклонился под ее сиденье, поднял маленькую ручку, велел Ури подтолкнуть кресло назад и, наклонившись над ней, вдруг почувствовал слабый запах ее пота, который делал ее совершенно реальной. Несколько солдат с тремпиады двинулись к бензозаправке, по направлению к их машине. «Может, пригласишь кого-нибудь из них, пусть сопровождают?» — предложил Ури, но Молхо отказался, и Яара спросила: «Ты что, никогда не подбираешь голосующих?» Но он резко, даже с каким-то раздражением ответил: «Не сейчас. Может быть, на прибрежном шоссе». Лицо Ури уже разгладилось, он, казалось, успокоился, только предложил протереть переднее стекло, потому что на нем осела пыль и виднелись пятна от разбившихся на лету насекомых; «Тебе будет плохо видно», — сказал он, и Молхо послушно вышел, протер стекло, снова сел за руль и двинулся в лежавшую перед ним ночь, бросив в зеркало последний взгляд на высокого худого человека, одиноко стоящего в холодном желтом свете возле колонки для подкачки шин. Он все еще не был до конца уверен, что тот действительно отдал ему свою жену. И его сердце вдруг наполнилось жалостью к этому одинокому человеку.
