«Понимаете, в Израиле она не нашла работы, — снова вмешался Молхо, задетый тем, что Шимони упорно его игнорирует. Он вдруг почувствовал, что обязан — пусть хотя бы ради своей тещи — защищать интересы этой молодой русской женщины. — Она несколько месяцев ходила в ульпан, но, как видите, практически ничему не научилась. Поэтому она хочет вернуться» — «Она-то хочет, но в советском посольстве ее ни та что не согласятся принять! — сказал Шимони уверенно, словно припечатав. И с каким-то неожиданным раздражением добавил: — Напрасно вы ее сюда притащили». Молхо понимал, что представитель агентства знает, о чем говорит, но его так поразила эта высокомерная уверенность, что он тут же бросился излагать придуманный им еще в Израиле план, развивая идею, в которую, впрочем, сам не особенно верил и которая состояла в том, что Еврейское агентство вернет госпоже Занд выездную визу и даст ей письмо, в котором подтвердит, что она въехала в Израиль только временно, чтобы сопровождать туда свою больную мать. «И что это даст?» — насмешливо спросил Шимони. «В финском посольстве в Израиле мне сказали, что это может помочь, — ответил Молхо. — Она сумеет вернуть себе статус беженки». — «Много эти финны понимают!» — презрительно заметил Шимони, взял у нее из рук письма, надел очки и начал читать, то и дело задавая ей вопросы.
«Стоит ли спорить? — успокаиваясь, подумал Молхо. — Ведь он, в сущности, совершенно прав. И зачем показывать ей, что я встревожен?» Он повернулся к широким окнам, за которыми сверкала вечерними огнями осенняя Вена, — там, внизу, в парке, мелькнула вдруг ослепительно яркая электрическая вспышка, сорвавшаяся с дуги проходящего трамвая и голубым мечом прорезавшая верхушки деревьев. Он снова повернулся к болезненно бледному Шимони и неожиданно почувствовал странное удовольствие от того, что сам так здоров. Когда его жена умерла, он долго боялся, что ее болезнь перейдет на него, но вот — прошел уже почти год, а ему ни разу не пришлось обращаться к врачу, даже к зубному. Он полез в карман за своими новыми очками, решив, что пока они разговаривают, он мог бы посмотреть израильские газеты, но его вдруг остановили музыкальные звуки ее русской речи, буквально заворожившие его слух. Она что-то возбужденно объясняла, указывая то на письма, то на самого Молхо, как будто что-то рассказывала о нем. Уж не о его ли жене?! В своей новой прическе, открывавшей неожиданно белоснежную шею, она показалась ему привлекательной. У нее, оказывается, есть кое-что еще, кроме красивых глаз, отметил он про себя. Теперь ему даже казалось, что он понимает, о чем они говорят. Шимони слушал ее внимательно, даже с интересом, хотя и с несколько насмешливой улыбкой, почти свернувшись в широком кресле и все посасывая леденец, и Молхо вдруг снова ощутил необходимость заявить о своем присутствии. «А почему бы, собственно, русским не принять ее обратно? — вмешался он в разговор. — Это могло бы дать им неплохую рекламу». — «Они не нуждаются в рекламе, — отрезал Шимони. — А если бы они даже и захотели ее принять, их бюрократия не приспособлена давать задний ход. — Он вдруг ухмыльнулся, обнажая желтоватые зубы. — Послушайте, а на кой черт ей вообще возвращаться в Россию? Она могла бы отправиться в Америку, в Канаду, я мог бы устроить ей это через Джойнт». — «Что касается меня…» — начал было Молхо, но Шимони уже повернулся к ней с тем же предложением. Русская выслушала его, ее глаза налились слезами, пышная грудь взволнованно заколыхалась, она затрясла головой, словно это было совершенно невозможно, и Молхо вдруг почувствовал, что ему нравится ее упрямство, хотя у Шимони оно, кажется, вызвало раздражение.
