«А у вас уже были такие случаи?» — спросил Молхо, с трудом разлепляя губы, потому что у него вдруг пересохло во рту. В комнате было жарко, наверно, работало центральное отопление, но он видел, что Шимони, видимо живший одиноко, вряд ли предложит им освежиться. «Не так уж часто, — ответил тот. — Являются порой вот такие одиночки, и все ко мне, как будто это я уговаривал их эмигрировать из России». Нина слушала его внимательно, и Молхо вдруг заподозрил, что она понимает на иврите больше, чем делает вид. «Видите ли, — сказал Молхо, ободряюще кивнув ей, — вдобавок ко всему она плохо переносит жару. А нынешнее лето в Израиле было совершенно невыносимое. — Шимони насмешливо посмотрел на него, и Молхо поспешно добавил — Нет, но вы вообще посмотрите на нее — разве можно сказать, что она еврейка?! В каком смысле она еврейка? В биологическом, что ли? Так это просто смешно. — И он рассмеялся, сам. впрочем, не совсем понимая, что именно тут было смешного. — И не говорите мне, пожалуйста, о нашей обшей еврейской судьбе! — добавил он возбужденно, хотя Шимони, кажется, и не собирался об этом говорить — Что это вообще такое — общая еврейская судьба?! — уже горячился он, удивляясь, куда его несет. — Нет никакой общей судьбы! Это просто выдумка тех, кому не повезло и кто поэтому хочет притащить к себе побольше тех, которым и так вполне хорошо». Шимони слушал его с легким удивлением, как будто его забавляли эти смелые рассуждения гостя. Его длинные, мягкие, как студень, руки неподвижно лежали на подлокотниках сморщенного от старости кресла. Молхо замолчал и, чувствуя, что после этой длинной тирады его жажда стала совершенно уже невыносимой, наклонился к хозяину и шепотом осведомился о местоположении туалета. Шимони медленно поднялся и повел его по длинному темному коридору с многочисленными дверями, как в вагоне поезда. Они вошли в большую ванную комнату, и хозяин поспешил включить свет.
«Какая у вас большая квартира», — уважительно заметил Молхо. «Большая?! — оскорбленно воскликнул Шимони. — Да она гигантская! И к тому же неописуемо дряхлая! Она непомерно велика для одного человека, но, видите ли, некий богатый австрийский еврей подарил ее нашему агентству для всех этих иммигрантских дел сразу после войны, нельзя же было отказаться от такого щедрого подарка!» Молхо кивнул, чтобы побыстрее отделаться от хозяина и войти в туалет, но тот, видимо желая воспользоваться их уединением, понизив голос, спросил: «Вы действительно приехали в Вену специально ради госпожи Занд?» — «Разумеется, — ответил Молхо. — Ее мать — старая подруга моей тещи, и, кроме тещи, у нее нет ни одной знакомой души в Израиле. Мы не хотели, чтобы эта молодая женщина ехала в Вену одна, не зная языка, и к тому же со всеми своими вещами — у нее с собой тяжеленный сундук и еще чемоданы вдобавок. Ну вот я и вызвался ей помочь». — «Но ведь вы даже говорить с ней по-настоящему не можете?» — удивился Шимони. «Да, с большим трудом, — согласился Молхо. — Она не понимает ни иврита, ни английского, ни французского. Что поделать! — И он тяжело вздохнул. — Некультурный народ, дикая страна…» — «И вы всерьез надеялись, что Советы примут ее обратно?» — продолжал расспрашивать Шимони. «Нет, — честно признался Молхо. — Я теще так сразу и сказал. Но мы решили, что лучше дать ей возможность попытаться, чтобы она потом не кляла себя, что не попробовала. И к тому же эти финны — они тоже вселили в нее надежду». Губы Шимони тронула легкая ироническая улыбка. Молхо снова кивнул, как бы извиняясь, и вошел в туалет, неплотно прикрыв за собой дверь. Он снял очки, открыл кран, нагнулся над раковиной и попил из ладони. Вода была прохладной и вкусной. Он пил и пил, пока не ощутил, что утолил жажду, потом сполоснул лицо, но не решился воспользоваться полотенцами хозяина из опасения заразиться и просто подождал, пока вода высохла сама, равнодушно: поглядел на унитаз и по привычке осмотрел аптечный ящик. В зеркале отражалось его раскрасневшееся лицо и темные, усталые и воспаленные глаза. Из глубины квартиры до него снова донеслась прозрачная сладкая мелодия русского голоса, внезапно прервавшаяся коротким всхлипом, который заставил его задрожать. «Нет, надо помочь ей вернуться на родину!» — решительно подумал он, и ему почему-то вспомнилась ее открытая белая шея. Даже тот легкий намек на двойной подбородок, который так мешал ему утром, теперь как будто уменьшился. Нет, ее нельзя так просто сбросить со счета. В каждой женщине есть что-то заслуживающее любви. Он выключил свет и стал нащупывать себе путь по коридору, по дороге поочередно заглядывая во все комнаты, в одной из которых вспугнул какую-то маленькую старушку — она сидела на кровати в ночной рубашке и медленно шевелила пальцами босых ног.
