Он все еще работал по распорядку, согласованному с начальством во время болезни жены, — ему разрешали брать работу домой и за это позволяли уходить раньше. Он попросил сохранить этот распорядок и теперь — ему было важно приходить домой раньше сына-гимназиста, чтобы подготовить обед, потому что в последнее время их холодильник был постоянно забит едой: домработница оказалась слишком энергичной и, несмотря на его ясные указания, проявляла склонность к самодеятельности, готовя все новые блюда по собственному усмотрению. И сын тоже начал проявлять инициативу — приходя домой, он теперь даже не заглядывал в холодильник, а открывал всякие консервы и готовил себе еду на свой вкус, не прилагая никаких усилий к ликвидации все возрастающих запасов. В результате дом начал наполняться кастрюлями и тарелками, в которых лежали остатки еды. Порой, во время работы, он представлял себе, как в эту самую минуту в его холодильник суются очередные полные кастрюли, и его охватывал настоящий гнев. Он звонил ей с работы, требуя прекратить эту бесконечную варку, и ему казалось, что она отвечает сердито и обиженно. Дочь отправилась на офицерские курсы в Негев и теперь уже не прибегала порой, как бывало, днем пообедать, и в доме явно не хватало рта, который помог бы справиться со всей этой ниагарой пищи. Только сейчас он понял, с каким аппетитом ела его жена, несмотря на болезнь. Наверно, тоже заботилась, чтобы холодильник не был переполнен.
Младший сын — вот кто беспокоил его сейчас. Если бы он только отказался от своей кулинарной самостоятельности! Молхо никак не удавалось подобрать ему еду по вкусу, потому что сами эти вкусы непрестанно менялись — то, что мальчик обожал вчера, он терпеть не мог сегодня. Молхо приходилось возвращаться пораньше, чтобы, проявив отцовскую власть, заставить его хоть немного поесть из кастрюль домработницы. «Ну назови мне, что ты любишь», — упрашивал он, глядя на стоявшего перед ним длинноволосого подростка в синей школьной форме, но тот не отвечал, погруженный в какие-то свои размышления — он, кстати, и учился все хуже, хотя тут Молхо еще надеялся, что это просто переходный возраст. «Нужно прикончить вчерашнюю кастрюлю, не могу же я всю неделю есть одно и то же!» Но ему все равно приходилось возвращать в сковороду остывшую картошку и возрождать, с помощью томатной пасты, засохший рис, пока однажды сын не вернулся из школы вместе со своим одноклассником-переростком, и Молхо обрадованно пригласил их за стол, и тот действительно с жадностью съел все, что ему положили, и готов был получить добавку, а Молхо стоял над ними в переднике, как заправский официант, с радостью глядя, как аппетит товарища усиливает и сыновний аппетит. Он спросил, как его зовут и кто его родители, — выяснилось, что они много ездят и мало бывают дома, — и предложил: почему бы в таком случае тебе не приходить время от времени с Габи, чтобы пообедать у нас?
Младший сын всегда беспокоил их. В последние годы он с трудом переходил из класса в класс, и учителя были снисходительны к нему только из-за болезни матери и ее авторитета в школе. Он отвечал нетерпеливо, порой грубо, раздражался безо всякой видимой причины, выходил в дождь без свитера, в одной рубашке с короткими рукавами. К матери он относился почти враждебно и был ближе к Молхо, но после ее смерти перенес эту враждебность на отца. Молхо подумывал, не послать ли его к психологу, но друзья посоветовали ему еще немного подождать, возможно, мальчик выправится сам. Теперь, когда они подолгу, с полудня до вечера, бывали вместе, Молхо мог уделить ему больше внимания и, к своему огорчению, обнаружил, что сын часто онанирует. Иногда, открыв дверь его комнаты, он заставал мальчика лежащим на животе: комната в полутьме, голова зарыта в подушку, он притворяется спящим, но в глазах стоит мутное желание. В его грязном белье Молхо иногда находил еще мокрые трусы, запах которых, запах подрастающего самца, резко ударял ему в нос. А однажды, собирая белье с его кровати, он даже обнаружил под матрацем фотографию обнаженной немолодой женщины с тяжелыми грудями. Сначала он хотел разорвать ее, но потом передумал, сказав про себя: «Ну что ж…»
