Со времени смерти жены прошло уже два месяца, и Молхо почему-то казалось, что второй тянулся особенно медленно. Выдалось несколько ясных теплых дней подряд, которые вытеснили из памяти холодные дожди начала осени. Каждый неожиданный телефонный звонок по-прежнему приводил его в волнение, и он торопился снять трубку, хотя в действительности и сам не понимал, чего именно ждет. Порой это звонили далекие знакомые, которые с большим запозданием узнали о смерти жены — то ли не привыкли внимательно читать траурные объявления в газетах, то ли долго были за границей, — и ему доставляла удовольствие возможность снова рассказывать о последних неделях ее болезни и выслушивать сердечные слова утешения. Но и эти звонки становились все более редкими. Очередной телефонный счет был намного меньше предыдущих, несмотря на возросшую инфляцию. Молхо даже не представлял себе, что счет за телефон может быть таким ничтожным. Видимо, она много звонила по утрам, когда оставалась одна. Но кому? Наверно, вела долгие разговоры с подругами в других городах, а может, даже звонила своей двоюродной сестре в Париж, — но, как бы то ни было, теперь разговоры резко сократились. По своей многолетней привычке он каждое утро звонил матери в Иерусалим, но теперь уже не сообщал ей подробные медицинские отчеты, а просто рассказывал о детях и в основном о себе. Она обиняком выспрашивала, как он себя чувствует и с кем видится, и все время повторяла одни и те же указания: «Не ходи пока в театр, не ходи на концерты. Потерпи еще. Но постарайся побольше бывать на людях. Загляни к старым знакомым, пока они тебя совсем не забыли. И постарайся найти себе новых друзей. Только не вздумай ходить в кино, — снова предупреждала она. — У вас дома есть телевизор, хватит с тебя. Когда умер твой отец, телевизора вообще еще не было, и я целый год сидела дома одна». Он пытался прекратить ее бесконечные наставления, но ему никак не удавалось прервать этот лившийся издалека поток, и она опять возвращалась к тому же: «Не ходи пока на эти свои концерты, это неприлично. Ты столько времени держался достойно, так потерпи еще немного. А что говорит ее мать?»
Тем не менее, когда филармонический оркестр возобновил свои концерты в Хайфе, он решил, что на этот раз не уступит. Однако теще, за которой он заехал в пятницу, за несколько дней до концерта, чтобы привезти ее к ним на очередной субботний ужин, на всякий случай не сказал об этом ни слова. Он приехал за ней, как обычно, заранее и снова походил по коридорам дома престарелых, где ему с каждым разом нравилось все больше. Ему были по-прежнему симпатичны пожилые, аккуратные, лысоватые немецкие евреи — они сидели в своих креслах и вежливо беседовали, дружелюбно посматривая на этого тяжелого сефарда с проседью во вьющихся волосах, беспокойные темные глаза которого разглядывали висящую в вестибюле доску объявлений, извещавшую о предстоящих на неделе культурных мероприятиях. Не поместить ли ему здесь объявление о своем тальвине? — каждый раз мельком подумывал Молхо. Иногда он украдкой, с сильно бьющимся сердцем, поднимался на лифте на пятый этаж, чтобы заглянуть в отделение для лежачих — ему почему-то хотелось увидеть умирающих и окружавшие их медицинские приборы, — но на выходе из лифта его неизменно перехватывала пожилая медсестра, допытываясь, к кому он, и ему всякий раз приходилось ретироваться, сбивчиво оправдываясь.
