Он всем расхваливал это заведение, выражая шутливое сожаление, что оно предназначено только для немецких евреев. «Если бы туда принимали христиан или мусульман, я готов был бы даже креститься или перейти в ислам, но перейти в немецкие евреи мне, увы, не под силу», — добавлял он не то в шутку, не то всерьез. Его теща тоже была довольна этим местом, хотя долгие годы откладывала переселение. У нее была тогда собственная квартира неподалеку от них, и, даже переступив порог восьмидесятилетия, она все еще оберегала свою независимость. Но потом состояние жены ухудшилось, и та буквально вынудила мать перейти в дом престарелых: «Если что-нибудь случится, кто из нас сможет ухаживать за тобой?» Вначале теща еще пыталась возражать — сейчас у нее квартира из двух комнат, а там ей придется тесниться в одной, и вообще она чувствует себя совершенно здоровой, ей не нужен никакой уход, — но жена была неумолима: «Я не хочу отвечать, если с тобой что-нибудь случится!» — «Что со мной может случиться?» — с мягкой улыбкой спрашивала теща, и тогда Молхо вмешался и сказал: «Вы можете, например, упасть, сломать себе что-нибудь». Но ее это, казалось, позабавило. «С какой стати мне падать?» — спросила она, но жена перебила ее: «Я не смогу умереть спокойно», — резко сказала она, и это решило вопрос. Теща переехала в дом престарелых, и его жена еще успела увидеть ее маленькую нарядную комнату, она прекрасно акклиматизировалась там и пользовалась всеобщим уважением, эта маленькая немецкая еврейка с ясным умом, свободно читавшая на иврите и в свое время руководившая сиротским домом. Неудивительно, что ее тут же избрали в совет жильцов, и с того времени, поджидая ее в вестибюле по пятницам, Молхо всегда чувствовал, что и у него есть доля в этом симпатичном заведении с его утопающим в зелени вестибюлем, где он ждал ее теперь, причем с некоторых пор даже с каким-то волнением, потому что только сейчас, после смерти жены, он стал замечать, как похожи были они, дочь и мать, в своих отдельных движениях и жестах — вот она возникает в дверях лифта, палка висит на руке, она улыбается ему, в ней словно ничего не надломилось после смерти дочери, и она по-прежнему никогда не забывает захватить неизменную коробку вафель, чтобы внести свой вклад в субботнюю трапезу, за которую он с недавнего времени взял на себя полную ответственность, стараясь обычно не пускаться в рискованные авантюры, а делая ставку на то, что всегда надежно, вроде салата, жареной картошки и того вида северной рыбы, жарить который он наловчился в течение недели, хотя иногда рыба все-таки пригорала, — вначале это блюдо имело большой успех, но, поскольку он часто его повторял, уже начало немного приедаться.
Они мало разговаривали во время еды — главным оратором в семье всегда была покойная жена, которая обычно руководила семейным разговором. «Без меня, — всегда говорила она, — вы бы жевали молча, как животные». И действительно, теперь они, как правило, молчали, хотя животными себя от этого не чувствовали, и позволяли себе разве что немного повздыхать по поводу того, что происходило в стране, да и то без особого волнения, как будто вздыхали над заведомо обреченным больным, и только теща иногда нарушала молчание, принимаясь рассказывать детям об их покойной матери, причем чаще всего почему-то о том времени, когда та была маленькой девочкой, десяти — двенадцати лет, — историй этих никто из них не знал, и порой казалось даже, что она заранее готовит все эти рассказы в течение предшествующей недели. Молхо слушал их с огромным интересом, ощущая сладость глубокой боли, но дети почему-то нетерпеливо скучали. Студент торопился обратно в общежитие — из-за болезни матери он пропустил в минувшем году много занятий и теперь должен был нагонять упущенное; дочь вела длинные телефонные разговоры со своими подругами, младший сын исчезал в своей комнате, и Молхо с тещей, оставшись одни, усаживались смотреть телевизионные известия, но, как только на экране начиналась развлекательная программа, она тут же поднималась, натягивала плащ и шарф, иногда, по старой привычке, заглядывала в спальню, где умерла ее дочь, смотрела на его кровать, тепло улыбалась ему, и он чувствовал, что, хотя она раньше никогда его особенно не ценила, теперь у нее возникла к нему легкая симпатия, которая с каждым месяцем явно усиливалась, потому что в последнее время она то и дело спрашивала его: «Может быть, я могу тебе чем-нибудь помочь? Может быть, ты хочешь, чтобы мальчик чаще приходил ко мне обедать?»
