Он перевел взгляд на Ковача:
– Что, не нравится? А вы как считаете – я должен был броситься к бедолаге, пожалеть ее, посочувствовать, приголубить? Все и так знают, что я ей сочувствую. Кто не посочувствует женщине, оставшейся с тремя детьми на руках? Но я все же не сумасшедший. И если вам это не по душе, то никто не мешает… можете предложить ей свои услуги, а мы поглядим, где вы потом окажетесь.
– Дружище Бела прав, – сказал Кирай. – Здесь речь не о том, мастер Ковач, что человек не сочувствует, а о том, что он на рожон лезть не хочет. Какая в том польза, если он сам в беду попадет? Такова жизнь. Что тут делать? Стать на голову или скакать козлом? Так Сабо, несчастный, как раз этим и занимался.
– Нет, нет, ни о чем таком я не думал, – возразил Ковач. – Но скажите – разве не свинство, когда человека вот так хватают и лишают жизни потому, что он что-то не то говорил? Ну что он такого сделал? Трудился, на хлеб зарабатывал…
– Да языком болтал, было бы вам известно! Героя из себя строил, – вмешался агент. – Вот вы почему в герои не лезете? Или маэстро Дюрица? Или дружище Бела? Потому что мы знаем – это бессмысленно. Наш брат, мелкая блошка, скачет так, как приказано, на этом вся мировая история держится. Если хочешь дышать – заткнись и помалкивай в тряпочку. И если тебе асфальт велят вылизать, то лижи, вот и вся недолга. А чего мне выпендриваться? Я что, белены объелся? Нет уж, други мои.
– Если не ошибаюсь, – вспомнил трактирщик, – у нее родственники есть в провинции, они, наверное, помогут.
– Хорошо, если так. Иначе им тут и околеть недолго. Кто им помочь осмелится? Людей и за меньшие прегрешения забирают, не то что…
– Да, увы, – сказал трактирщик. – И дело не в том, что человек не желает помочь – он бы рад.
– Конечно, не в том.
– У нас если тебя в чем-нибудь заподозрили, то конец, поминай как звали. А у человека первый долг – выжить. Ну и что ему делать? Одного укокошили, значит, и мне за ним следовать? Тут другого не остается, как прикусить язык и вкалывать. Тяни лямку, и все дела. Они одни или с ними еще кто живет?
– Младшая сестра Сабо с ними жила, она где-то работала, но пропала. Уж месяца два, как ее не видно. Я у Сабо спрашивал – тот не знал, куда она подевалась, может, с каким мужиком сбежала.
– И вы поверили? Тоже, поди, какими-то глупостями занимается, вот увидите. Я не я буду, если это не так.
Хозяин трактира посмотрел на Ковача:
– Пожалуй, вы правы, мастер Ковач. Никто ради них своей шкурой рисковать не станет. Каждый должен сам за себя отвечать, и если тебя что-то не касается, то и не лезь – таков закон. Хочешь жить – в чужие дела не суйся.
– И все-таки это ужасно, – сказал Ковач. – Вы согласны? – взглянул он на Дюрицу.
Дюрица, ни слова не говоря, залпом выпил свое вино, возвел глаза к потолку, словно ища вчерашнюю муху, и ничего не ответил.
Все осушили стаканы. Кирай сказал:
– В таком деле трудно советовать, мастер Ковач.
– Печально, что такое случается между людьми.
– Недели, наверное, две назад он был у меня, – заговорил трактирщик. – Взял домой пол-литра вина. Я говорю ему: что затуманились очи ясные? Потому как я перед ним вино ставлю, а он его даже не замечает. Спрашиваю: мол, случилось что? Он на меня взглянул, улыбнулся и говорит: «Жизнь коротка, господин Бела». – «Оно так, коротка!» – отвечаю. Он заплатил за вино и ушел.
– Ну так ясно: на воре и шапка горит, уже догадывался о чем-то, – сказал Кирай.
– Для этого случая неудачное выражение, – сказал столяр. – Он ведь не крал, не жульничал, преступлений не совершал, чтобы говорить: шапка горит.
– Не скажите! – воскликнул Кирай. – Имейте в виду, господин Ковач, что воровство – это то, что считает таковым власть. И не ищите других объяснений. Преступление – это то, о чем государство или закон говорит: вот это есть преступление. И нечего тут раздумывать. Вы можете сделать все что угодно, любую подлость, но если закон утверждает, что это не преступление, то вам ничего не будет, а раз вас за это не наказывают, то люди будут о вас говорить, что вы человек добросовестный и законопослушный, иными словами, порядочный. Вот и попробуйте тут решить, что преступно, а что не преступно. Преступно то, что важные господа таковым объявили, и точка.
– Нет, нет, все же это не совсем так, – запротестовал Ковач. – Сколько раз бывало – закон осудил кого-то, а люди о нем говорят: порядочный был человек. И наоборот, сплошь и рядом бывает: закон оправдал человека, а люди его все равно считают отъявленным негодяем и даже разговаривать с ним не желают.
– Ну, знаете! Тут есть разница. Можно радоваться, если люди считают вас замечательным человеком, а закон сажает в тюрьму? Вы считаете, это лучше: когда для людей вы порядочный человек, но при этом прохлаждаетесь за решеткой? Или пусть уж болтают про вас что угодно, лишь бы только гулять на свободе?
Ковач задумался:
– Да… Непростой вопрос, – вымолвил он наконец.
– Вот видите.
Дюрица убрал в карман свой мундштук и обратился к Ковачу:
– Как здоровье вашей супруги, господин Ковач?
