– О, вы нервничаете, мой эйропейский друг. Вам разве не все равно, что я отвечу? Вас эта проблема не волнует, вот и не вмешивайтесь.
– И правда, меня она не волнует, – пожал плечами Кирай. – Вот ни на столечко, – показал он кончик мизинца.
– Тогда почему вы так нервничаете? Предоставьте это нам с Ковачем.
– По совести говоря, – признался трактирщик, – меня это дело тоже не так волнует, чтобы ломать над ним голову, но приличия есть приличия. Дело всего лишь в этом. Так что извольте ответить, раз уж вы завели друга Ковача.
– Вот именно, – пробурчал Кирай и, повернувшись, стал буравить глазами часовщика.
– Ну нет… Я не так думал, – сказал Ковач. – Это личное дело каждого – как относиться к подобным вещам и отвечать ли на такие вопросы. И если кто отвечать не желает, настаивать мы не имеем права.
– А он имеет? Имел ли он право, к примеру, задерживать здесь этого типа, фотографа, когда тот уже уходить собирался? Для того только, чтобы и ему свой вопрос задать?
– Да еще и нагрубить под конец, дескать, лжет фотограф, – добавил книжный агент. – Имел он на это право? Словом, не будем терять рассудок, вот что я вам скажу. И не смотрите так на меня. Чего вы уставились? – обратился он к Дюрице. – Вы думаете, от этого что-то изменится? Зря глаза пялите.
Дюрица пожал плечами и, откачнувшись назад на стуле, взял в руку стакан.
Он посмотрел на Ковача:
– Не знаю, господин Ковач. Понятия не имею.
Трактирщик махнул рукой:
– А ну их к чертям собачьим, все эти глупости. Держите стакан, господин Кирай. Тут жена меня спрашивает, когда, мол, отведаем грудиночки или корейки. А я говорю: не у меня спрашивай, а у господина Кирая. Вы поняли?
Кирай повернулся к Ковачу:
– Ну что, убедились теперь, с кем имеете дело? С ним надо ухо держать востро. Я вот спокойно зажарил свою грудинку, поужинал и лег спать. А вы всю ночь разгадывали ребусы полоумного часовщика. Будьте с ним поосторожней!
– Скажите мне, только серьезно, – пристально посмотрел столяр в глаза Кираю, – вы и правда совсем не задумывались над этим?
Кирай развел руками и повернулся к хозяину трактира:
– Ну что ему ответить? Да, мастер Ковач, мне и в голову не пришло задуматься, и это такая же правда, как то, что я сижу перед вами. Скажите и вы ему, дружище Бела.
– Все так, уж не сомневайтесь. Я вчера вечером только посмотрел приходно-расходную книгу – и на боковую. Об этом даже не вспомнил. Еще чего не хватало. – Он поднял стакан и взглянул на Кирая: – Короче, когда будет поросятинка?
Кирай смотрел на Дюрицу. При словах трактирщика он повернулся к нему:
– Что вы сказали?
– Жена спрашивала, когда уже мы поросятинки поедим. Я сказал, это надо у вас спросить.
– Вчера вечером спрашивала?
– И вчера тоже.
– Но вы ведь сказали, что только приходно-расходную книгу просматривали.
– Это не помешало и про другое поговорить…
Кирай загасил сигарету:
– Не знаю, дружище Бела. Этот клиент мой сказал, что больше не сможет дать, по крайней мере, в ближайшую неделю или дней десять. Почему, мне неизвестно. Похоже, возникли трудности.
– Так не забудьте, друг Лаци.
– Ну конечно. При первой возможности принесу.
На какое-то время воцарилась тишина. Потом Кирай спросил приглушенным голосом:
– А что слышно про Сабо, дружище Бела? – Он вскинул брови и ребром ладони провел перед горлом: – Того?
Трактирщик бросил взгляд на дверь и сказал:
– С концами.
Он пододвинул свой стул к столу.
Ковач тоже наклонился поближе:
– Это точно?
– Точно!
– Видели его жену? – спросил Кирай.
Трактирщик кивнул.
– Твою мать, – проговорил книжный агент, глядя перед собой. И покачал головой.
– Такие дела, – вздохнул дружище Бела.
Ковач переводил взгляд с одного собеседника на другого:
– У него двое детей. Или трое?
– Трое, – ответил хозяин трактира.
– Да, трое, – подтвердил Кирай. – Два мальчика и девочка, если не ошибаюсь.
– Ну да, – кивнул хозяин.
– А это правда? – спросил Ковач.
– Что?
– Ну, что о нем говорят, будто он коммунистом был?
– Откуда мне знать? – ответил трактирщик. – А что загребли – вот это правда.
Кирай поднял стакан и стукнул им по столу.
– Пусть мне кто-нибудь скажет, чем думают такие люди. В самом деле. У человека семья, трое детишек, и какого рожна ему не сидится на месте?
– Токарь был, – сказал трактирщик.
– Работяга несчастный, сам кожа да кости, ни одежки приличной, ни обуви, в долгах как в шелках, детишек трое – и туда же. Хотел в трубы трубить? Воду из скалы высечь, как Моисей?
Ковач отставил стакан.
– А что она говорит?
– Не знаю. Плачет, – ответил трактирщик.
– Забросил семью, – продолжал Швунг, – и начал тут среди лета Санта-Клауса из себя строить. И что теперь с ним, с семьей его будет? Жена одна осталась, да еще с такой славой, что муж арестован. Куда это годится? Вы можете мне сказать? Сидел бы тихо и не высовывался. Семья дело такое, хочешь ее содержать – нишкни. Закрой рот на замок и тяни лямку, пока есть силы. Чего петушиться-то? Вы с женой его говорили?
– Как я мог с ней говорить? – посмотрел на него трактирщик. – Я, конечно, не мерзавец, но не думаете же вы, что пойду с ней лясы точить? Еще не хватало, чтоб меня с ней увидели.
