– Боже мой, – шептал он, – какая трагедия. Несчастное человечество. Отчего люди стали такими? Чем выжгло из них красоту, добро и величие помыслов? Что заставило их забыть о самом существенном в человеке – об ответственности?
Он всегда держался поближе к стенам. Стыдился своей деревянной ноги, к тому же при необходимости на стену можно опереться.
«Скажи я им, что стану мерзавцем, они тут же поверили бы и не обиделись. Да и не в том беда, что эти люди не усомнились бы в моей подлости и ничтожности. Беда в том, что не стали бы презирать за это. Не выказали бы ни упрека, ни гнева. Они и себя не презирают и утром, во время бритья, спокойно смотрятся в зеркало. Этот часовщик лжецом меня обозвал! Разве могу я его оправдать? Ведь дело не просто в нанесенной обиде – хотя можно ли такое стерпеть? Наверное, это от человека зависит, один стерпит, а другой – нет. Тоже не пустяки, конечно! Но ведь не только об этом речь… Можно ли простить равнодушие и порочность? Да ведь он все человечество оплевал, назвав меня подлецом, то есть сказав, что я лгу, – ведь это одно и то же? И разве он одного меня оскорбил? А на него самого разве не легло несмываемое пятно? Разве не все человечество он отхлестал по щекам и окунул в дерьмо, усомнившись в возвышенных идеалах, человечности и добре? Так они и губят самих себя. Изо дня в день убеждаются в собственной подлости и ублюдочности. В чем же моя задача? Могу ли я допустить, чтоб на мне – а в конечном счете на всех нас – оставалось это пятно? Ах, какая беда, какая трагедия… Что же будет с тобой, человечество? Бог мой, что будет, к чему придем?»
Он почувствовал острую, режущую боль в ноге, точнее, в стопе – той самой, которой не было. Остановившись, он по привычке, чтобы утихла боль, поднял деревянный протез; точно так же при судороге люди приподнимают здоровую ногу. Он явственно ощущал, как боль, распространяясь от большого пальца, пронзает все кости стопы до самой щиколотки.
«И ведь это вполне естественно, – сказал он, держась за стену, – в таких случаях совершенно нормально, что человек чувствует боль как раз там, где ноги вовсе и нет, потому что…»
Сделав рукой резкий жест, он так и не закончил фразу. Подождал, пока стихнет боль, и двинулся дальше.
Когда он впервые почувствовал боль в отсутствующей ноге, то пережил страшное потрясение. Это случилось в прифронтовом госпитале, через неделю после ампутации. Он проснулся на рассвете, широко открыл глаза и уставился в потолок, подернутый бледным предутренним светом. К боли он уже привык, но тут впервые почувствовал, что болит там, где ноги нет. На мгновение у него померкло сознание. Когда лодыжку пронзила острая боль, он еще не вполне проснулся.
Он так явственно ощущал лодыжку, что от удивления и лихорадочного волнения сел на койке. На лбу выступила испарина, он не мог понять, снится ли ему эта боль в несуществующей части тела или лазарет, где он лежит, а может, это воспоминание об ампутации. Что все это значит? Тяжело дыша, он сбросил с себя одеяло и протянул руку туда, откуда исходила боль. Но нащупал лишь простыню и разглядел в сумеречном свете перевязанную белыми бинтами культю.
Он упал на подушку и заплакал.
Перед обедом он рассказал лейтенанту медслужбы, что с ним произошло.
– Я мог бы даже пощупать то место, где была боль, – лодыжку, господин лейтенант.
Врач улыбнулся:
– Ну разумеется. Вы разве не знаете, отчего так бывает?
Кесеи посмотрел на него с недоумением. Врач все еще улыбался:
– Конечно, знаете… Ну подумайте сами.
Врач смотрел на него так, словно был уверен: стоит ему подумать, и тайна раскроется. Недоуменно моргая, он глядел на врача, а потом, радостно сверкая глазами, рассмеялся:
– Ну конечно. Конечно. И как я сразу-то не подумал, господин лейтенант.
– Вот видите, – сказал врач, – а это ведь так естественно…
– И почему мне самому в голову не пришло?
– Ну, лежите, лежите. – И врач перешел к следующей койке.
Кесеи продолжал улыбаться и иногда с усмешкой качал головой, упрекая себя – как это он сразу не догадался, в чем тут причина. В действительности же он представления не имел, что именно ему надлежало знать и почему болела отсутствующая нога. Однако с этого момента он смотрел на других больных так, словно у него была тайна, о которой знали только он и врач. Врач – потому что это его профессия, а он – в силу своей образованности и незаурядности. Когда соседи по палате спрашивали его – в первый раз сразу же после ухода врача, – почему у него было такое ощущение и в чем тут причина, он всякий раз смеялся и сокрушенно качал головой:
– Как я сам-то не догадался? – Но на вопросы не отвечал и только отмахивался.
Однако со временем он и правда уверовал, будто знает, в чем дело. И был в этом убежден не меньше, чем в том, что дважды два четыре. Когда боль пронзала отсутствующую ногу, он останавливался и говорил:
– Чего тут не понимать? В большинстве случаев такой феномен проявляется почти закономерно, не считая некоторых особо сложных. – Тут он умолкал, заменяя слова характерной жестикуляцией, а потом заключал: – Ведь это же так естественно. Верно?
