…Наша маленькая экспедиция въехала в уютный, чистенький, зеленый городок рано утром. И первое, что мы увидели, это заполненную множеством огромных фур рыночную площадь. Почти все городки в Восточной Пруссии, как в общем-то и во всей Германии, имели рынок — в самом центре. Так и тут. По сторонам огромной, выложенной брусчаткой площади лепились один к одному старинные, под черепицей, великолепно сохранившиеся, будто только сегодня построенные дома; балконы с цветами и цветы вдоль тротуаров, а посередине — шум, гам, лай собак, ржанье огромных, рыжих с золотыми гривами, битюгов, масса повозок, телег; масса народа, немецкая и русская речь. Отыскать комендатуру не составило труда. Молодой комендант города, кажется, капитан по званию, сказал, что тут каждое воскресенье собирается чуть ли не весь район. Взгляните, сколько тут всякой всячины, но на бумажные деньги ничего купить нельзя. Продукты — в обмен на товар. Крестьяне берут все. Серебро, посуду, фарфор, картины, вещи, ткани, люстры. Да что мы торчим в комендатуре? Идемте, взглянем на базар. Архив Фромборкского капитула? Нет, ничего такого не слышал, но потом мы сходим в кирху, к настоятелю, может, он что-нибудь знает?
Да, чего только тут не было, на этом послевоенном районном фермерском рынке, кажется, я никогда больше в жизни не видел такого обилия продуктов. В телегах, в сене или соломе лежали свиные туши, их тут же рубили, развешивали мясо на крючьях. Бурыми гроздьями висели колбаски, длинные копченые колбасы и толстенные, тяжелые, как снаряды, колбасищи. А ветчина какая! Ветчинный запах улавливался сквозь массу других рыночных запахов: сена, лошадиных «яблок», мужского пота, овчин. Кули с картофелем. Квашеная капуста. Соленые огурцы. Сушеные грибы. Соленья и варенья в аккуратных, со стеклянной крышкой на какой-то особой железной пружине, банках. Вяленая рыба, лещи, матово желтеющие своей крупной чешуей. Гогочущие гуси. Куры, утки. Яблоки такие свежие, будто были сняты не в минувшую осень, когда наши войска уже подошли к границам Пруссии, а лишь вчера. И лица, лица. Красные, тщательно выбритые; золотистые пряди волос из-под фетровых шляп; кожаные, украшенные шитьем, куртки, меховые жилетки, полосатые, видно, из домашней шерстяной тканины, штаны.
Да, бумажки никто брать не хотел, кому они нужны, бумажки? Комендант говорил, что крестьяне увозят в деревни даже пианино, да вон, поглядите, грузят на телегу. И комод. И зеркало в резной, красного дерева, раме. Ах, сколько тут было всего! Это не наш «сухой паек». Конечно, насчет пайка я это просто так, с нами был Федя. С ним не пропадешь. Мы не пропали и тут. Крестьяне охотно брали серебряных «Гинденбургов», а у Феди и они были, эти массивные, тяжелые серебряные пятимарковые монеты. Вскоре он и еще двое солдат из охранения потащили к «виллису» колбасу, ветчину и свежий с поджаристой корочкой хлеб, а Людка хрупала яблоко и, слегка отворотясь от нас, рассматривала черный кружевной лифчик, который Федя добыл тут же, в этом гаме и суете.
А мы отправились в кирху. Настоятель Готлиб показал нам ее. Тяжко увенчавшую холм, красного кирпича, с высоченной башней, стоящую так, что видна из любого уголка Даркемена. Высокий, худой, с умным, бледным лицом, Готлиб, то и дело поправляя очки, спрашивал: «А что будет дальше? Не запретит ли командование проводить службы? Слухи разные идут, но разве можно у людей отнимать душу, бога? Ведь бог — это душа человеческая, как без нее?» Рассказывал, что кирху строили 40 лет. На деньги всей округи. Что колокол «ГЛОРИЯ» — это подарок из Дрездена, там живет один даркеменец, владелец большого завода, простите, бывший владелец. Не поленитесь, поднимитесь, взгляните на колокол.
И мы поднялись по бесконечной, кажется, лестнице на башню. Да, это был колокол! Весь в какой-то фантастической бронзовой вязи: кажется, там и город Дрезден изображен. И витиеватая надпись, опоясывающая его мощное бронзовое тело: «ГЛОРИЯ». «Стукни, отец, разок, — попросил догнавший нас Федя. — Звук надо послушать». Настоятель кирхи поднял руки вверх, потом погладил колокол. Что вы, господа офицеры? Нельзя. Просто так, шутя, разве можно? Федя вежливо оттолкнул его и ухватился за веревку, которая была привязана к языку колокола, подмигнул Людке, мол, ну сейчас и грохну! Но мой отец остановил его, и Федя, что-то пробурчав, сплюнув, побежал вниз. Людка, как козочка, запрыгала следом по ступенькам, и мы спустились вниз.
— Вот там лежат русские, — сказал Готлиб, показав на большой, сложенный из серых гранитных глыб, монумент. — Видите, на доске написано: «Тут лежат отважные русские герои, погибшие в 1914 году».
