Понадобилось всего несколько дней, чтобы подыскать идеальный вариант в жилом районе, в то время отнюдь не модном. Помещение, разместившееся между лотерейной лавкой и старой китайской бакалеей, больше года пустовало, а перед тем использовалось как кулинария, торговавшая наси кандар[20], но потом ее владелец, вернувшись с хаджа, утратил интерес к ипостаси ресторатора. Чрезвычайно понравилось именно место: в ряду лавок непримечательного района никак не ожидаешь увидеть кафе, пройдешь и не заметишь. Стало быть, гостями станут лишь те, кто о нем знает. Лучшего нельзя и желать.
По завершении основных ремонтных работ Инхой и Дункан каждый вечер проводили на стройплощадке – скоблили и наващивали потемневшие детали из дерева твердых пород, шпаклевали бетонный пол, смывали цементную пыль со стен. Долго мучились с цветом обоев, но потом решили вообще от них отказаться, посчитав, что серый бетон станет шикарным фоном, выгодно оттеняющим тщательно подобранную мебель (задумывалась искусная мешанина из разномастных столов и стульев в стиле шестидесятых годов, добытых в антикварных лавках, и предметов старой малайзийской обстановки, найденных в бесчисленных кладовых семейства Лим). Спустив тяжелые металлические жалюзи на окнах, они работали в резком свете голых лампочек (бумажные абажуры «ногучи»[21] еще не прибыли), попутно споря, где поставить книжный стеллаж и стойку для газет, усевшись по-турецки на пол, недавно натертый мастикой, они ужинали чхаукуотиу[22], купленной навынос в соседней лавке, палочки их шумно скребли по днищам пенопластовых контейнеров, а ближе к ночи для них, вдоволь наспорившихся и наработавшихся, наступало время плотской любви – опираясь на отполированную столешницу, Инхой тревожилась, что на гладкой поверхности с древесным рисунком останутся следы ее взмокших ладоней. После близости усталый, но слегка успокоившийся Дункан переиначивал фразу словенского философа[23], лекции которого они слушали в Лондоне.
– Знаешь, – говорил он, целуя волосы подруги в пыли и краске, – наши взаимные оскорбления – знак подлинной любви.
– Что ж, изволь, ты – говнюк, – смеялась Инхой, уткнувшись носом в его руки, пропахшие скипидаром.
По стенам они развесили доски с рукописными цитатами любимых европейских мыслителей:
Все великие романы бисексуальны[24].
Вопрос: почему ты плачешь? Ответ: потому что не плачешь ты.
Истинная любовь = взаимные оскорбления.
Им было все равно, оценят ли их затею другие, они знали, что вряд ли кто-нибудь вообще поймет эти изречения или определит их источник. Главное, сами они находили это забавным. Кафе получило название «У Энджи», и вышло это совершенно спонтанно, после недавнего просмотра фильма[25] из разряда «кино такое паршивое, что даже смешное», который понравился Дункану. Уже на середине ленты им стало скучно, и всю вторую половину фильма они украдкой тискались, а потом решили: когда наконец будут жить вместе, то заведут кошку по имени Энджи. Или машину. Или кафе.
Друзья Дункана влюбились в кафе с ходу. Вернее, их друзья. Инхой сознавала, что многих людей в ее жизнь привнес Дункан. Вернее, в их совместную жизнь. Не одну ее привлекали его купаж беззаботности и ума, изящная худоба и наплевательское отношение ко всему на свете в сочетании с тенями под глазами и очаровательно всклокоченной шевелюрой. Стоя за прилавком, Инхой притворялась, будто подбивает суммы на кассовом аппарате, который до конца так и не освоила, а сама наблюдала за Дунканом, раскинувшимся на протертой софе якобы от Алвара Аалто[26] в окружении преданных апостолов, преимущественно юных и женского пола. Обычно роль оратора он отводил другим, сам же смотрел в пространство или прикрывал глаза, словно размышляя о чем-то совершенно постороннем, но в самый разгар ожесточенных дебатов вдруг начинал говорить, и тогда все мгновенно смолкали. Его короткие реплики, емкие, оригинальные и всегда дерзкие, зачастую порождали рябь смущенного смеха. В половине десятого вечера Инхой приспускала жалюзи и, заперев дверь, открывала бутылку каберне-совиньон. В кафе оставались только немногие близкие друзья (их близкие друзья), беседа с которыми продолжалась до утра, когда уже слышался призыв к фаджру[27], доносившийся с минарета близстоящей мечети. Порой Инхой укладывалась на софу и, пристроив голову на колени Дункану, дремала под звук его голоса.
Казалось, подобные вечера сгодились бы на долгие-долгие годы, а то и вечность.
