Но все это длилось недолго – месяцев восемь, едва ли год. Автобусом до Бангсара или Дамансары, красивых, но очень далеких пригородов, потом пешком, всегда пешком, по широким улицам вдоль ряда домов с полуэтажами и декоративными деревьями в садах – мать устала. Дорога туда-обратно занимала четыре часа, еще час длился урок, и все это время малыш ее был дома один. Иногда она поручала его соседке, иногда нанимала индонезийку с остекленевшими красными глазами и бессмысленной улыбкой, но тогда к концу недели оставалась почти без денег. Да еще тревога, вечная тревога. С малышом или с ней могло произойти что угодно. От взглядов мужчин в автобусе становилось не по себе, а такси было не по карману. Мать прекратила вечерние уроки. Если с ней что-нибудь случится, что будет с ребенком? Стало ясно, что дальше так продолжаться не может.
Смерть ее родителей, сначала отца, следом матери, принесла с собою некоторое облегчение. Пришлось вернуться на север, в округ Келантан, чтобы утрясти незавершенные дела покойных, а затем перебраться в их домишко в поселке Теманган, мало чем отличавшемся от деревни. Мать, выросшая в этих краях, оценила свежий воздух и виды дикой природы, поглощавшей цивилизацию и наделявшей ощущением уединенности. Десять лет назад здешняя атмосфера удушала, теперь же успокаивала. Кончина родителей дала повод сбежать от столичной жизни. Всем был понятен отказ матери от преимуществ большого города и собственных амбиций, даже имелась возможность наиграть трудное возвращение к сельскому бытию.
Ко времени, когда Гари подрос и мог дать определение простым чувствам, таким как страх, одиночество и радость, мать уже существовала в этакой скорлупе, размеры которой все уменьшались. Дабы избегнуть ощущения захлопнувшейся ловушки, она просто сдалась деревенской жизни и теперь существовала в ритмах базара, каждое утро открывавшегося на пыльной улице. Мать болтала со старушками из окрестных деревень, привозившими овощи и всякую снедь, знала имя каждой и порой угощала их чаем с
Лет в шесть-семь Гари заметил, как мать наблюдает за ним, когда он играет в пыли палисадника, и порой, проснувшись утром, видел, что она сидит возле его постели. Но мать никогда не обнимала его, не брала на руки, не кидалась на помощь, если вдруг он падал. Взгляд ее был выхолощен усталостью, простое объятье казалось ей непосильной задачей. Гари знал, что мать хочет его любить, но ей недостает на это сил. Между ними всегда существовал барьер, и вскоре он понял, что уже не нуждается в ее прикосновениях.
Мать работала каждый день, даже по пятницам, когда многие лавки закрывались на молитву. Теперь она зарабатывала на жизнь стиркой и уборкой. В те дни еще не появились служанки-индонезийки и китаянке было легко найти работу. Иногда, как бы напоминая сыну, что некогда она кое-что из себя представляла и вела жизнь, полную перспектив, мать говорила о возможном возобновлении уроков музыки. Однако оба понимали всю нелепость надежды, что в маленьком поселке найдется тот, кто захочет и сможет себе позволить обучаться игре на пианино. Здесь не юг, где концертные залы принимают зарубежных исполнителей. Мать рассказывала о тамошних выступлениях музыкантов, но Гари знал, что в их краях этого никогда не будет.
Раз в месяц мать автобусом уезжала в Кота-Бару. «У меня есть приятельницы, мы устраиваем музыкальный вечер. Иногда я играю, им нравятся старинные песни вроде тех, что я пою тебе», – говорила она, напевая какую-нибудь «Милую розочку». Гари думал, что это ее последняя, хоть и не очень крепкая, связь с былым миром музыки. Ему было приятно, что мама его пианистка, он просился послушать ее игру. Вернувшись с музыкального вечера, мать много курила, доставая сигареты из мятой пачки «Уинстон». Обычно она обходилась без курева, но Гари не спрашивал, откуда взялись сигареты. Наверное, угостила подруга. Однажды он заметил спичечную картонку, которую мать, израсходовав спички, выбросила в мусорное ведро с овощными очистками; картонка промокла, прежде чем Гари успел ее выудить. Всякий раз мать привозила такие же спички, с ярко-красными губами на черном фоне. Гари уже мог прочитать и надпись: «Ичибан[37] Караоке».
Ему стало горько, что его мать, которая могла бы выступать в концертных залах Европы, подвизается в провинциальном караоке-баре. Совсем ребенок, он еще не скоро сам заглянет в такой бар, но уже сейчас понимал, что подобное заведение – не место для его мамы.
