Идем медленно, утреннее, еще невидимое солнце пощипывает линию между небом и землей, так что та немного розовеет. Шагаем вперед не оборачиваясь, как я во время побега. Почему-то нельзя в такие моменты смотреть назад. Не то чтобы было какое-то правило, но душой чувствуешь, что не надо. На пепелище не оглядываются. Правда, у нас маршрут с пепелища на кладбище: одно другого хуже. Только мы не печалимся, сегодня день такой – больше светлый, чем траурный. Пятно ступает тяжело, хромая сильнее обычного. Солнце выглядывает из-за горизонта посмотреть, что мы натворили. А ничего плохого.
Не сразу осознаю, что силы покидают Пятно. Оно все тяжелее давит на руку. Оборачиваюсь к нему, чтобы разглядеть получше. Оно едва ли видит меня. Ему больно. Не знаю, как это возможно, но оно выглядит так, будто разваливается на куски. Нет, от него не отходят части тела, но почему-то ощущение создается именно такое.
– Вам нужно отдохнуть.
– Веди, – повелевает Пятно и с неизвестно откуда взявшейся силой толкает меня вперед.
Этой энергии ему хватило бы на пару шагов. Обидно, что растратило зря. Я слушаюсь и веду. Не понимаю, к чему такая спешка, посидеть, прийти в себя и отправиться дальше было бы правильно. Но держу язык за зубами и просто веду Пятно за собой. Мы приближаемся к дороге, когда оно сгибается пополам, кашляет. Наклоняюсь поближе, замечаю, как из его рта вырывается пепел. Постукиваю легонько по спине: это не поможет ему, но поможет мне чувствовать себя не такой бесполезной. Делаем вынужденную остановку. «А я говорила, что надо отдохнуть», – думаю про себя. Но молчу. Совсем рассвело, воздух стал полупрозрачным, произнесенные слова или вырвавшееся изо рта дыхание обозначаются белым облачком у лица. До дороги рукой подать, а там и роща с кладбищем.
– Петр Алексеевич, – тормошу его за плечо. – Мы почти пришли. К сыну. Вам надо к сыну.
– Ванюша, – говорит он.
Что-то щиплет в грудной клетке. Я испытываю нежность к своему чудовищу. А что, если оно не дойдет? Дойдет обязательно. Решительно, по-командирски, как говорил мой папа, хватаю Пятно за руку и веду.
– Скажите честно, – спрашиваю не глядя на него, потому что страшно, – вы ведь умираете?
Больше не чувствую неловкости. Возможно, задала самый грубый вопрос, но этим рассветом у этой дороги он самый честный. В ответ его рука крепче сжимает мою. Оборачиваюсь, он кивает – нет сил говорить. Хочется сделать для него что-то хорошее, хотя бы обнять. Но если забрать у него руку, Пятно упадет. Я уже делаю все, что могу.
– Дома нет и меня нет.
Он снова кашляет, из его рта вылетает пепел: то ли надышался, то ли сам превращается в него.
– Зачем?
Почему согласился на поджог дома, если знал, что вместе с деревяшками не станет и его. Оно ничего не говорит. Кажется, я знаю, что бы оно сказало. Ответ находится там, куда мы торопимся, – ему хочется увидеть сына. И поджог дома был его последней возможностью. Дотаскиваю Пятно до дороги. Нам только перейти ее, там роща и могилка. Понимаете, надо идти. Мучаю несчастного старика, а он исчезает на глазах. Огромная туша становится все слабее, в ней сил теперь не больше, чем в ребенке. Больными пальцами – больше не берегу их – подхватываю Пятно, точнее Петра Алексеевича, и продолжаю тащить за подмышки. Ноги его волочатся по земле, иногда он пытается ими отталкиваться, и тогда мне становится чуточку легче. Куртка и шарф на нем сбиваются, перекручиваются. Мы пересекаем дорогу. Глаза его хоть и светятся красным, но затухают. Когда стаскиваю его с дороги на другую сторону, приходится развернуться спиной и идти под горку. Естественно, я оступаюсь, мы едва не падаем. Тащу его, как мешок с картошкой – простите меня, Петр Алексеевич, я правда стараюсь. Я слабая, но мы дойдем. Бурелом под ногами, снег и хруст-хруст-хруст. Петр Алексеевич, держитесь. Совсем немного. Я уже вижу кресты и памятники. У вашего сына какой? Есть у него фотография? Тормошу Петра Алексеевича, он лишь смотрит полупрозрачно. Кладу его на землю – только не умирайте, держитесь, – бегу к памятникам-крестам. Заглядываю в лица, где есть фотографии. Любимый сын, ему точно поставили хороший памятник и фотографию сделали, я уверена. Надо только найти. Обегаю снежные холмики, нахожу его. Ваня. Улыбчивый, темненький, глаза любопытные, волосы ветер потрепал. Он на снимке живой, взъерошенный. Смотрит прямо на меня, будто бы ждал. Запоминаю расположение могилы, прикидываю, как быстрее дотащить Петра Алексеевича.
– Нашла Ваню! Вас ждет, – кричу издали, чтобы у старика были силы.
