Дом полыхнул: угол, предбанник, порог разгорелись. Как я и обещала, тонкая линия белого дыма сменилась на клубы черного. Дому пришел конец. Только сейчас понимаю, насколько импульсивным было мое решение, о скольком я не подумала. Например, что рискую жизнью Пятна. Тогда мне казалось, что оно точно справится, сколько у него волшебных способностей: и лампочки зажигать, и питаться ненужными вещами, и… Было еще что-то, сейчас в голову не приходит. Моя уверенность тает в этом огне. Оно согласилось, но так ли хорошо понимало, с чем придется столкнуться? А если оно гибнет прямо сейчас? Пятно поступило человечно. И я хотела поступить так же, но пока получается не очень. Что тут можно сказать, кроме слов, которые уже бубнила в трубку во время нашего телефонного разговора: «Прости меня, прости».
Дом горит все ярче, отхожу назад, разворачиваю ладони и грею их о тепло пожара. Между ног зажимаю пузатый пакет, который донесла до самого конца, не бросила по пути. Надеюсь, то, что в нем лежит, нам еще пригодится. Остается только смотреть. Солнца уже давно нет на небе, как нет и положенной в это время луны. Переливается над головой редкий иней звезд. Самая яркая точка в мире сейчас находится метрах в тридцати от меня. По крайней мере, с моего места кажется так – тогда почему это не может быть правдой? Пожар, звезды, солнце, луна – это вещи одного порядка, хотя бы на минуту. Свет и жар этого дома в этот миг для меня ярче всего возможного, остальное – тусклое и бледное. Детали и частности загораживают большое, и уж тем более гигантское, как это пламя заслоняет, пусть и на время, саму ночь.
Надеюсь, я все сделала правильно и Пятно не сгорит. Мы договорились, что оно укроется в подвале. Спрячется за печкой, там с двух сторон кирпичный короб, он его защитит. Наверное. Мы точно не знали, но надеялись, что все будет по-нашему и хотя бы раз нам повезет. Я стояла у калины, считала до четырехсот двадцати, чтобы дать Пятну время. Потом решила, что произносила цифры слишком быстро, и отсчитала еще сто пятьдесят для верности. Этого должно было хватить.
Иногда остается только ждать, и это оказывается самым трудным. Тяжело смириться с тем, что ни на что не можешь повлиять. По какой-то шутке – то ли потому, что нам в школе вдалбливали про царя зверей, то ли потому, что в церкви говорят, как мы созданы по образу и подобию Божьему, – людям и правда кажется, что все в их руках. В моих руках остались только мелкие осколки стекла, которые саднят. Я замучаюсь вытаскивать их. С пальцами не все так плохо, хотя три на правой руке покрылись волдырями. Неприятно, но не смертельно. Остальные просто покраснели до цвета магазинного мяса, которое продают в вакуумной упаковке. Выглядят не очень красиво и болят, да что уж теперь. Пятну, возможно, еще хуже.
Дом горел ярко, обдавая зноем не только меня, но и ночные заморозки и мартовскую, не успевшую осознать себя, весну. Он разгорался все сильней. Только подумаешь, что пик пройден, что огонь вот-вот пойдет на спад, как снова приходилось делать несколько шагов назад. В темноте казалось, что огонь касается самого неба. Он вспарывал ночь, как когда-то свеча протыкала мрак подвала. Пламя трещало, с крыши падала кровля, проламывались деревянные балки. Дом складывался внутрь, превращался в жар, дым и пепел. Сколько часов он разгорался и сиял, не скажет никто. Не было других свидетелей, кроме меня, а я перестала понимать время. Мне казалось, что прошло уже несколько дней. Но это не могло быть правдой, иначе солнце поднялось и опустилось бы. Но без часов на руке время субъективно. Да и с ними тоже. Только я могу сказать, сколько времени провела в этом доме на самом деле. Засечки на балке и календари в смартфонах говорят, что три с половиной недели. На самом деле – большую часть жизни.
Захотелось по старой техникумовской памяти закурить. Не ради никотина и смол в трахеях-бронхах, а ради самого жеста, когда держишь сигарету невзначай между двумя пальцами, затягиваешься, бьешь большим пальцем по фильтру. Я курила еще аналоговые сигареты, не электронные. Даже с самой дешевой – «Гламур» или «Союз Аполлон» – в руке появляется изящность. Скругленность ладони, три пальца раскрыты, два немного прижаты. Со мной так бывает – внезапно хочется красоты. Посреди пожара, например.
Дом превращается в ничто, только я не чувствую себя свободной. Огонь, показавши силу, начал гаснуть, развалился на несколько очагов: один дожирает кухню, другой – остатки моей бывшей комнаты. Не знаю, сколько раз я моргнула, может, тысячу, прежде чем огонь стал еще жиже. Дом просел в подпол. Подхожу ближе, к самой границе пожарища, калина стоит на месте. Смотрю в сторону печной трубы – единственной несломленной прямой. Обращаюсь прямо к ней.
– Вы живы? Ау! – Глупо, но что еще крикнуть? – Вы меня слышите?
